Жюль Верн - 80000 километров под водой

Около полуночи, убедившись, что потемневшая поверхность воды так же спокойна, как и спящий под сенью деревьев берега я вернулся в свою каюту и спокойно заснул.

Ночь прошла без происшествий. Дикари, очевидно, испугались одного вида чудовища, лежавшего на воде. Сквозь открытые люки они имели возможность свободно проникнуть внутрь „Наутилуса“.

В шесть часов утра 8 января я снова поднялся на палубу. Рассвет только разгонял ночные тени.

Вскоре сквозь разорванные клочья тумана показался остров: сначала пляж, а потом и верхушки деревьев.

Туземцы все еще были на берегу; только их стало значительно больше — человек пятьсот-шестьсот. Некоторые из них, воспользовавшись отливом, по обнаружившимся верхушкам рифов приблизились к „Наутилусу“ и остановились на расстоянии не больше двух кабельтовов от него.

Я хорошо видел их невооруженным глазом. Это были папуасы гигантского роста, отлично сложенные, с высоким крутым лбом, с большим, но не приплюснутым носом и с ослепительно белыми зубами; их курчавые волосы, выкрашенные в красный цвет, резко выделялись на лоснящемся черном теле. В мочках их ушей, разрезанных на две части и оттянутых книзу, висели костяные четки.

Большинство мужчин были совершенно голыми. Несколько женщин, находившихся тут же, были одеты в сплетенную из трав юбку, ниспадающую от бедер к коленям и поддерживаемую поясом из лиан. У некоторых, очевидно вождей, шея была украшена полукольцом или ожерельями из цветных — белых и красных — стекляшек.

Все дикари были вооружены луками, стрелами, щитами. У многих за спиной болтались сетки с круглыми камнями для пращи, которой они владели с величайшим искусством.

Один из вождей подошел ближе других к „Наутилусу“ и рассматривал его с пристальным вниманием. Очевидно, это была важная персона, так как он был закутан в покрывало из листьев банана.

Мне нетрудно было подстрелить этого дикаря, стоявшего очень близко; но я решил, что лучше подождать, пока он сам не проявит враждебных намерений.

Все время, пока продолжался отлив, дикари бродили вокруг „Наутилуса“. Но они ничем не проявляли своей враждебности.

Я слышал, как они часто повторяли слово „ассе“, и по их жестам понял, что они приглашают меня сойти на берег. Однако я предпочел отклонить это приглашение.

В этот день шлюпка, конечно, не покидала борта „Наутилуса“, к величайшему огорчению Неда Ленда, которому очень хотелось пополнить свои запасы провизии.

Чтобы как-нибудь скоротать время, канадец — мастер на все руки — занялся приготовлением консервов из привезенных с острова Гвебороара мяса и „хлеба“.

Около одиннадцати часов утра, как только волны прилива стали заливать верхушки скал, дикари возвратились на берег.

Толпа на берегу все прибывала; надо полагать, весть о прибытии „Наутилуса“ облетела все ближайшие острова, и туземцы со всех сторон стекались на Гвебороар. Впрочем, ни одной пироги не было видно.

Время в виду близкой, но недоступной земли тянулось нестерпимо медленно, и, чтобы развлечься, я решил поскрести дно драгой. Сквозь прозрачную воду я явственно видел там множество раковин, зоофитов и морских растений. Кстати, не следовало откладывать знакомство с фауной и флорой этих мест, так как этот день, если капитан Немо не ошибся в расчетах, должен был быть предпоследним днем нашей стоянки у берегов Новой Гвинеи.

Консель принес мне легкую драгу, похожую на те, какими ловят устриц.

— Как ведут себя дикари? — спросил Консель. — С позволения хозяина, скажу, что на меня они производят впечатление не злых людей.

— И тем не менее это людоеды, друг мой!

— Разве людоед непременно должен быть негодяем? — возразил Консель. — Ведь можно быть лакомкой, оставаясь в то же время порядочным человеком. Одно не исключаете другого.

— Ладно, Консель, я уступаю тебе — это честные людоеды, но они поедают своих пленных с соблюдением всех правил приличия. Однако мне не хочется быть съеденным даже честными людьми, и я буду на-чеку, ибо капитан „Наутилуса“ не принимает никаких мер предосторожности. А теперь — за дело!

В течение двух часов мы усердно закидывали драгу, но ничего интересного не выловили: драгу наполняли ракушки, которых называют „уши Мидаса“; арфы, молотки, пожалуй, самые красивые экземпляры, которые когда-либо встречались мне. Мы поймали также несколько голотурий, жемчужных раковин и дюжину маленьких черепах, которых мы решили передать на кухню. И вот в ту минуту, когда я меньше всего это ожидал, я увидел чудо. Собственно, следовало бы сказать — необычайно редко встречающееся уродство. Консель, закинувший только что драгу, вытащил ее, наполненную ракушками. Он был крайне удивлен, увидев, как я внезапно рванул драгу, вытащил из нее одну раковину и испустил крик конхиолога, то есть самый пронзительный, какой когда-либо вырывался из человеческой глотки.

— Что случилось с хозяином? — удивленно спросил Консель. — Хозяина укусил кто-нибудь?

— Нет, мой друг, но я охотно отдал бы палец за эту находку!

— Какую находку?

— За эту раковину! — торжествующе сказал я.

— Но ведь это самая обыкновенная пурпурная олива из рода олив, отряда гребенчатожаберных, класса брюхоногих, типа моллюсков…

— Совершенно верно, Консель, но, вместо того чтобы закручиваться справа налево, эта раковина закручивается слева направо!

— Неужели? — вскричал Консель.

— Да, мой милый. Это раковина-левша!

— Раковина-левша? — повторил Консель с дрожью в Волосе.

— Погляди на ее завиток.

— Хозяин может мне поверить, — сказал Консель; благоговейно беря в руки раковину, — что я никогда еще так не волновался.

В самом деле, было от чего притти в волнение. Всем известно, что в природе движение чаще всего идет справа налево.

Звезды и их спутники вращаются справа налево. У человека

Правая рука развитее левой, и поэтому вес его инструменты, приборы, аппараты, замки приспособлены к пользованию ими справа налево. Природа соблюдает этот же закон, если это только можно назвать законом, и в закручивании моллюском все они закручены справа налево, и в тех крайне редких случаях, когда попадаются раковины-левши, любители готовы платить за них любые суммы.

Консель и я были поглощены рассматриванием нашего сокровища. Я уже мечтал о том, как я подарю его музею естественной истории в Париже, как вдруг камень, брошенный дикарем разбил, эту драгоценность в руках Конселя.

Я отчаянно вскрикнул, Консель бросился к моему ружью и прицелился в дикаря, размахивавшего пращой в десяти метрам от нас. Я хотел удержать Конселя, но не успел. Он выстрелил, и пуля разбила браслет из амулетов, охватывавший запястья дикаря.