Игорь Росоховатский - Каким ты вернешься? Научно-фантастические повести и рассказы

Ким отвечает ему в том же тоне:

— Ясно. Все эти двести лет вы только притворялись, будто вас нет. А на досуге оттачивали свои остроты.

— Один-ноль, — смеется Николай Иванович. Я не знаю, что такое «один-ноль». Математический термин?

Николай Иванович обращается ко мне:

— Думаю, вам теперь многое понятно. В двадцатом веке бурно развивалась восстановительная хирургия, восстановительная физиология. Во второй половине века был искусственно создан белок, потом клетка. Это ведь вас не может удивить. Вы же сами его предсказывали и работали в этой области…

Перебиваю его:

— Можно искусственно создать клетку и организм, можно создать в машине модель мозга. Однако же нельзя воссоздать личность со всеми ее особенностями. Для этого понадобилось бы восстановить воспитание, культуру. Наконец, нужен точный слепок каждой клетки.

— Эти слепки у нас были, — просто отвечает Николай Иванович.

Напряженно ожидаю, что вот сейчас он и расскажет о главном научном «чуде».

— Дело — лучший слепок личности. Ежели разным людям дать одни и те же алгебраические величины, то они составят разные уравнения, из тех же данных сделают разные выводы, построят разные гипотезы. Этот процесс можно повторить в обратном порядке: от дела — к особенностям личности. Вы, например, — по списку опытов и выводам, я — по уравнению или теореме сумеем определить людей, которые их составляли, ход их рассуждений, культуру, интеллект. Опытный следователь по картине преступления установит личность преступника, его привычки и наклонности, даже его рост, вес, силу, приметы внешности. По нескольким портретам и описаниям внешности скульптор с подробнейшими деталями восстановит в гипсе весь внешний облик человека. Биограф по разрозненным сведениям создаст полное жизнеописание, упомянув такие подробности, о которых забыл сам герой. Эти приметы можно продолжать до бесконечности — и где предел совершенству? А с помощью вычислительных машин, собрав все сведения о человеке, можно воссоздать не только это. По особенности мышления, по ходу рассуждений определяют и особенности строения мозга, его быстродействие, память. Когда люди научились искусственно создавать клетку и мозг, то могли перенести в него из памяти кибернетической машины запись и затем расширить ее. И в живой ткани возникает больше вариантов со всеми сопровождающими эмоциями: болью, страхом, радостью. Они соответствуют сложному поведению живого существа.

Он сказал это, и я очень ясно представил, как точная острая научная мысль обрастает плотью человеческих чувств, мечтой о прекрасном, тоской о потерянном, как наряжается в радужный плащ воображения и становится богаче и многограннее.

— Конечно, пока не удается с абсолютной точностью восстановить личность. Часть биографии неизбежно теряется, могут возникнуть новые варианты воспоминаний, переживаний, — продолжает Николай Иванович, и я понимаю, почему не мог вспомнить всего. — Но основная специфика личности, отраженная в ее делах, биографии, остается. Специфика личности — это ведь очень важно для решения той или иной проблемы. Чтобы свыше тысячи лет тому назад высказать догадку о микробах, нужен был именно дальнозоркий ум Ибн-Сины. А сейчас, обогатившись новыми знаниями, он снова сможет глянуть на сотни лет вперед. Вы, например, по-своему решили сложную задачу и ответили на то, как создавались клетки. Часть общих сведений запишут в вашу память в третьем цикле, остальное узнаете в процессе обучения. А узнать вам нужно много. И что «неделимый» атом делим, и что «независимое» время зависит от скорости движения…

Он говорит, слегка растягивая слова, старается оценить каждое из них прежде, чем произнести, вложить побольше смысла и точности.

Пожалуй, он, гений, непонятый современниками, чувствует себя современником здесь, в новом веке. Ведь это он давным-давно говорил студентам: «Человек родился быть господином, повелителем, царем природы».

Это он всю свою прежнюю жизнь искал «ту силу, которая дозволяет нам торжествовать над ужасом смерти».

Когда-то я думал: человек в конце жизни теряет все, что приобрел, «Теряет» — не то слово. Потому что человек не терял ни опыта, ни знаний, ни интеллекта. Он оставлял их — частицы своего «я» — в своих делах. Он старался оставить побольше их для современников и потомков — ради достижения цели, которой он отдал всего себя. Он еще не знал, что этим самым оставляет для себя возможность вернуться. И это незнание является доказательством его мужества.

Невольно приходят на ум слова отца Андриана: «Создание жизни — дело господа, и смертным не дано постигнуть великую тайну». Что бы он сказал сейчас?

Вспоминаю чудовище там, в комнате, которое смотрело на меня одним человечьим глазом. Очевидно, это был какой-нибудь врач, выслушивавший меня с помощью прибора. Хочу улыбнуться, но улыбка выходит грустной. Может быть, потому, что я так отстал, так мало знаю?..

Узкая ладонь Николая Ивановича мягко ложится на мое плечо. В его глазах светится сочувствие. В лавине новых впечатлений я не успел оценить его внимательности и чуткости. Может быть, такие же чуткие все люди сейчас…

— Я тоже прошел через это, — вполголоса произносит Николай Иванович. Поверьте, это пройдет.

Отрицательно качаю головой — слова здесь не нужны.

Бросаю взгляд на Кима. Он копается в каком-то ящичке, не смотрит в нашу сторону. Но по его напряженной позе я догадываюсь, что он прислушивается к разговору.

Николай Иванович крепче сжимает мое плечо:

— Вы много изведали в своей жизни и горя и радости — радости любви и семьи, мужества, борьбы. Но какую наибольшую радость знали вы? Без чего жизнь показалась бы вам бесполезной?

— Радость познания, творчества, — отвечаю и быстро добавляю:

— Но она немыслима без борьбы, без любви, без всего остального…

Лицо Николая Ивановича светлеет.

— Поверьте, — повторяет он, вкладывая в свои слова убежденность, которой совершенно невозможно противиться. — В вас есть то же самое, что и в нас — людях двадцать первого века. Вы будете счастливы.

Звуки его голоса долго не гаснут, блуждают эхом в зале.

Кажется, стоит позвать — и они вернутся.

У двери вспыхивает зеленая лампочка.

Ким подходит к нам, извиняется:

— Меня вызывают. Еще увидимся. Викентий Никодимович, мне необходимо у вас кое-что узнать по внутриклеточному обмену. Поможете мне?

Киваю головой, стараюсь скрыть вспыхнувшую гордость.

Последняя его фраза многого стоит, если учесть, что ее сказал так по-будничному деловито этот простой и милый молодой человек. Скажи мне это самый крупный ученый девятнадцатого века, я не был бы так доволен.