Лино Альдани - Луна двадцати рук (сборник)

Но жестокий рок, которым со своего трона вершит судьбами людей, не позволяет, и никогда не позволит, чтобы на наших злополучных планетах воцарилось совершенство. Нежная, прекрасная Маннита была на редкость бездарна — она абсолютно не умела играть на сцене. Что же в этом страшного? — голос Дадо Бнмбн звучал все патетичнее. — Ведь миллиарды людей во Вселенной не умеют играть: этого нечего стыдиться. Но прекрасная Маннита, отлично сознавая, что ее появление на любой сцене планеты Консул только позорит искусство и поэзию, с печальным упорством продолжала выступать.

Могло ли это вынести любящее, пылкое сердце Моландера? Слов нет, представления начинались хорошо. Более того, стоило Манните появиться на сцене в героическом одеянии Медеи или трагическом — Электроны, как публика в первых рядах партера и даже всякий сброд на галерке тотчас умолкали. Но едва Маннита открывала рот, как по залу пробегал удивленный шепот, зрители начинали кричать, в актрису летели гнилые овощи и фрукты. Повторяю, могло ли сердце Пика Моландера вынести подобные мучения? Безусловно нет. Пик был молод, влюблен и к тому же гениален. И вот в один прекрасный день, держа в руке тяжелый чемодан, он направился к служебному входу крупнейшего театра Тапни, владельцем которого был не кто иной, как любвеобильный отец Манниты, министр транспорта, за несколько лет наживший несметное богатство.

Пик вошел в зал в самый разгар скандала между режиссером Стаккани и Маннитой, прекрасной как никогда в своем роскошном одеянии. Ее щеки раскраснелись от бешенства.

— Паршивая собака! — кричал великий Стаккани.

— А ты ублюдок, поганый старикашка! — визжала Маннита, размахивая лилейными руками. — Вот возьму и расскажу обо всем отцу, а он отправит тебя на каторгу!

— Не смеши меня, все знают, что этот жирный боров — твой панаша — находится под следствием. Он грязный вор!

— Ах ты, подонок, — кричала Маннита, топая ногами по пластиковому полу. — Нечестивец…

— Господа, — прерывающимся от волнения голосом крикнул Пик Моландер и бросился к спорящим. — Прошу вас, господа!

— Ах, ах, — Стаккани схватился за сердце.

— А, это ты, Пик, — сказала Маннита, глядя на него, словно на гнойную рану. — Что тебе нужно?

— Я принес тебе нечто, нечто… — пролепетал Пик Моландер и растерянно добавил: — Нечто такое…

— Гоните этого нахала, — приказал Стаккани служителям и актерам, которые преспокойно стояли рядом, лениво жуя листья гуайи.

— Только попробуйте, — вступилась Маннита, — первого же, кто шевельцется, мой отец отправит на каторгу!

— Дрянь! — крикнул Стаккани.

— От дряни слышу, — не осталась в долгу Маннита.

— Господа! — воскликнул Пик Моландер.

— Ну, что тебе? — спросила Маннита. — Проваливай-ка отсюда, Пик.

Вдруг из глубины большого полутемного зала донеслись громкие проклятия:

— Что за… кому это взбрело в голову поставить здесь чемодан?

— Это не чемодан, — крикнул Пик Моландер, проворно сбегая со сцены. — Это гипносуфлер. Великое… великое изобретение, Бога ради, не уроните его!

Чемодан с грохотом упал.

— Убийца, — простонал Пик Моландер.

Он схватил чемодан и, что-то горестно бормоча, перенес его на ярко освещенную сцену. Подняв крышку, он извлек на свет какие-то непонятные устройства, мотки проводов, электронные лампы и внимательно$7

— Кажется… кажется, уцелел. О проклятые бандиты, горе вам!

Он лихорадочно принялся устанавливать аппарат, и через некоторое время перед актерами появилась большая темная коробка с множеством транзисторов, кнопок, переключателей и тонких, словно паутина, антенн. На самом верху загадочной коробки высилась толстая, длинная антенна, укрепленная на двойном шарнире и увенчанная каким-то сложнейшим устройством. Тишину нарушило чье-то харканье; отпрыгнув влево, Пик Моландер еле увернулся от смачного плевка Мортимера Кука, главного машиниста сцены.

— Это что за дурацкая штуковина? — спросил Мортимер Кук, невозмутимо покачиваясь на громадных ногах.

— Невежда! — взвизгнул Пик Моландер. — Не будь здесь дам, я бы тебе показал, где раки зимуют!

Мортимер Кук, согнувшись вдвое, мерзко захихикал:

— Дамы? Подумаешь, дамы!

Но Маннита топнула ножкой, и Мортимер Кук мгновенно утих.

— Пик, дорогой, — проворковала Мапнита, — что это за странный прибор?

— Гипносуфлер, любимая, — сладким голосом ответил Пик Моландер. — Я сделал его для тебя. И для всех. Что вы репетируете? Комедию? Драму?

— О, — сказал великий Стаккапи, — мы репетируем пьесу «Тиберий, черный царь Капеллы», произведение несравненного Каналиу. Подлинный шедевр. Но… — он покосился на Манниту. Впрочем, Маннита этого но заметила — как и все остальные, точно зачарованная, она не сводила глаз с Пика, который прильнул к окуляру своего аппарата, откуда пробивался ярчайший луч света.

— Угу, Тиберий? — пробормотал Пик Моландер. — Так, все готово.

В аппарате что-то щелкнуло. Пик Моландер вскочил на ноги и, жестом призвав актеров к молчанию, удалил со сцены тех, кто не участвовал в репетиции. Воцарилось абсолютное безмолвие сурдокамеры. Большая антенна наклонилась к центру сцены. И, о чудо — Маннита преобразилась, казалось, она стала выше и еще прекраснее, словно вся была пронизана светом. Сделав рукой нежный, отклоняющий жест, она горестно произнесла:

— О горе мне, мой обожаемый властелин! О тяжкий рок! О коварный город, мириадами своих греховных щупалец ты осквернил весь космос! О столица, символ ужасный произвола и измены… о Тиберий, обожаемый Тиберий, подари мне хоть один взгляд любви! Эта ночь будет последней пред нашей вечной разлукой!

Актер, игравший царя Тиберия, стал словно бы более мужественным и грозным (не забудьте, это был все-таки сам Коно Апострофе!), драгоценные украшения зазвенели на его черном, как эбеновое дерево, теле, выкрашенном экстрактом из остролистника; он вышел вперед и преклонил колена у ног Манниты.

— О, Катальпа, моя возлюбленная Катальпа, мое божество! Здесь, с тобой, чрез мгновение приму я смерть… Презренная жалкая слава, мерзкая тирания — прощайте! Свободные небеса, свободные судьбы и любовь$7

И он вонзил себе в грудь ужасный эластичный кинжал фирмы «Бодони», а Маннита в тот же миг томно склонилась над ним, похожая на прелестное изваяние; когда же она рухнула на бездыханное тело Тиберия, в таинственно-темном зале вспыхнули бурные аплодисменты.

— Пик, — Маинита бросилась в объятия жениха. — Пик, это было… было…

— Великолепно! — заключил великий Стаккани, чуть не рыдая от счастья. — В жизни не видел ничего подобного!