Елизавета Манова - Рукопись Бэрсара

- Хитро это у тебя! Значит, его дело от него спасти? Нашими руками?

- "Наше, ваше"! И когда вы поумнеете? Есть только одно дело. Сделать, чтобы люди были людьми, жили, как люди, и знали о себе, что они люди, а не скот безъязычный! А тебе что, не хочется человеком пожить? Чтобы дети твои были сыты, а на тебя самого никто сверху вниз глянуть не смел?

- Красиво говоришь! Хотел бы, само-собой. Ладно, Тилар, не стану я тебе больше томить, разговоры разговаривать. И обнадеживать не стану: жизнь твоя нынче что паутина, и ни моя, ни Асагова подмога тебе не сгодятся. Быть тебе опять перед судом, а уж во что тот суд повернет... Выстоял раз, сумей и вдругорядь выстоять. Сумеешь людей повернуть, чтоб хоть малая да трещина... а уж мы-то по той трещине все Братство разломаем. Вишь тут дело-то какое: Асаг сам думал на середку стать, а оно ему невместно... и не по нутру. Ему бы командовать... а тут не приказ, тут слово надо, чтоб до печенок дошло да мысли повернуло. Ты не серчай: испробовал я тебя: выйдет ли?

- Ну и как?

Он задумчиво покачал головой.

- А знаешь, похоже, что и выйдет!

На самом деле это был не суд, а просто заседание Совета, и я пришел туда по праву. Оказывается, есть и у меня права. Хотя обычно надлежит беспрекословно подчиняться Старшим, но на совете я имею право потребовать отчета у любого из них, и тот обязан перед нами отчитаться. Неглупо.

Я пришел в знакомый, почти родной подвал; пришел один, без провожатых, и часовой безмолвно пропустил меня. Все были в сборе - как я и хотел. Не сорок, а гораздо меньше; хоть я немного знал в лицо, зато они меня все знали по суду, и смутный неприязненный шумок поднялся мне навстречу. Я пробирался, как на эшафот, и взгляды их - опасливые, мрачные, враждебные - подпирали меня со всех сторон. Один лишь просто глянул и кивнул - Эгон - и я уселся рядом с ним. Опять всплеснулся злой шумок - и стих. Явились Старшие. Их было пятеро, я знал троих. Асаг шел первым невысокий, сухонький, с застывшим настороженным лицом. За ним громоздкий, равнодушный Сибл и величавый Салар. Те двое незнакомых шли позади, и это хорошо - они подчинены и Сиблу, и Асагу. Высокий, очень тощий человек, угрюмый и усталый, и горбун с руками до колен и удивительными черными глазами.

Я взглядом показал на них Эгону, и он шепнул, почти не разжимая губ.

- Казначей Тнаг и брат Зелор. Всевидящий.

Я сам едва расслышал, но горбун вдруг обернулся, чиркнул быстрым взглядом, выделил меня и рассмотрел. Какие это были умные глаза! Пронзительное сочетание ума, печали и равнодушного, безжалостного любопытства. Очень странное ощущение: холод между лопаток и радость. Мне был страшен и все же приятен этот долгий, пугающий взгляд: мы опять узнавали друг друга, эту неуловимую связь между ним - управлявшим разведкой, и мной - направившим ее. Тень улыбки скользнула по тонким губам и пропала; Старшие остановились, поклонились Совету и сели. И только тут Асаг заметил меня.

Недоумение, облегчение, тревога - и снова замкнулось его лицо, но чуть свободнее стала поза и не таким напряженным взгляд.

Потом неизбежная молитва, какие-то незначительные вопросы, похоже, входящие в ритуал. Тянулось и тянулось, мне было скучно - и вдруг Эгон незаметно ткнул меня в бок. Встал наставник Салар и провозгласил величаво:

- Братья! Ум человечий мал, и мудрость людская ущербна. И зрячий бывает слеп, и знающий не ведает. Вы, кому открыты души людские, что вы скажите нам?

Мгновенная тишина - и вскочил один, незнакомый. Вскинул руки и крикнул:

- Я спрашиваю брата Асага!

- Я слышу тебя, брат Арван.

- Почему Тилар сидит среди нас? Пес приблудный... обряда не прошел... расселся!

Асаг не дрогнул.

- Пять лун тому за свои заслуги перед Братством брат Тилар был заглазно принят в Совет. Сам ты, Арван, тогда слова против не молвил, почто ж теперь надрываешься? А обряду он не прошел, потому как в другом месте родимой земле служил, а ежели он по большому обряду Братством принят, так обычаем это дозволено. Так ведь, наставник?

Салар кивнул неохотно.

- Заслуги? Вот пусть за свои заслуги и ответит!

Что тут поднялось!

- Заслуги? А кому он служил: нам иль Калату? Подосланный он! Предатель! Колдун!

Асаг встал, поднял руку, и они, наконец, замолчали.

- Брат Тилар, готов ли ты ответить Совету?

- Да, брат Асаг.

- Отвечай!

И я вышел на середину, в кольцо злобных взглядов и ощеренных лиц, обернулся к Старшим, помедлил мгновенье, вбирая тревогу в глазах Асага, настороженно-зоркий взгляд Сибла, холодную неприязнь Салара, равнодушное любопытство Зелора, и только на лице казначея я не прочел ничего.

- Наставник Салар, могу я тебя спросить?

Он кивнул.

- Наставник Салар, не ты ли очистил меня от обвинения в колдовстве?

- Не я, а суд божий.

- Оспоришь ли ты истинность суда этого?

- Нет, - ответил он с сожалением.

- Брат Зелор, теперь я спрошу тебя.

- Спрашивай, Тилар, - очень мягко он это сказал, но меня не обманула его мягкость. Так же мягко и грустно он прикажет меня убить, если я проиграю бой.

- Брат Зелор, ты один можешь оценить все, что я знал о Братстве. Только ты способен сказать, насколько я мог повредить Братству, когда был приближен к акиху.

Слабый румянец мелькнул и погас на впалых щеках, замечательные ресницы на миг притушили глаза.

- Мы были в твоих руках, брат Тилар, но это дело прошлое. И однажды ты уже спас Братство, но это тоже дело прошлое.

- А что не прошлое?

- Спрашивай у них, - ответил он безмятежно. - В Совете у Старших власти нет.

Умный ответ, и я понял: если я справлюсь с Советом, Старшие мне не страшны. И я обернулся к ним - к злобным лицам и ненавидящим взглядам.

- Спрашивайте, братья.

Они опять загалдели, и опять Асаг поднял руку.

- По одному.

Первым вскочил Арван и выплюнул мне в лицо все тот же надоевший вопрос о гонце и об акихе, которому я проторил дорожку на престол. Я даже вздохнул, до того мне это осточертело. И начал устало и терпеливо, как повторяют в сотый раз одно и то же тупому ученику. Я говорил им о том, что все они хоть немного да знали: о кеватском владычестве, разорявшем страну, об упадке ремесел и торговле, о безработице, пожиравшей Садан. О бездарной войне, которую нам навязали кеватцы, об изверге Тисуларе, которого посадили над нами кеватцы, о процессе против их близких, который затевали кеватцы. Конечно же, я изрядно сгущал краски. Но мне хотелось, чтобы они увидели эту картину: наш маленький, прекрасный, истерзанный Квайр перед разверстой пастью чудовищного Кевата.

Сначала они еще пытались кричать, перебивали, выкрикивали оскорбления и угрозы, но я говорил - и они понемногу утихали. Они уже слушали.

Я сам не знал, что умею так говорить. Не ради спасения жизни и спасения дела - нет, что-то вдруг перевернулось в душе, и я неожиданно ощутил себя квайрцем. Сыном этой земли. Братом этих людей. Я любил свою землю и ненавидел Кеват, и я говорил им об этом: о том, как гнусен Кеват со своим рабством, и как ужасно было бы, если б он нас одолел и сделал рабами, нас, гордых и смелых свободных людей. Я гордился ими, и говорил им о том, как я ими горжусь: ведь у каждого дома семьи, и каждому так тяжело достается кусок хлеба; нас считают быдлом, рабочим скотом, но люди именно мы, мы думаем не о себе и даже не о своих близких, нет, мы рискуем всем, что есть у нас дорогого, ради счастья других, тех, что сами не смеют или не могут постоять за себя. Неужели мы, гордые свободные люди, согласились бы стать рабами Кевата? Нет! У нас многое неладно в стране, но это наши дела, и только нам их решать...