Андрей Егоров - Когда закончилась нефть

В дверь позвонили. Степан Андреевич с сожалением оторвался от экрана телевизора, откинул с колен шерстяной клетчатый плед и поднялся с уютного старого кресла, обтянутого коричневым рыхлым бархатом. От неподвижной позы ноги затекли, и теперь казалось, что сотни колючих иголочек впились в кожу. Степан Андреевич поморщился и пошел в прихожую открывать дверь.

На пороге, «дыша духами и туманами», стояла молоденькая журналистка. Степан Андреевич понял это сразу, поймав любопытный, заглядывающий в душу взгляд прозрачных голубых глаз и услышав щелчок диктофона.

— Ну зачем же так сразу? — возмутился он, покосившись на диктофон. — Может, я с вами и разговаривать не стану, а возьму да и захлопну дверь. Вы ведь меня не предупредили, что придете сегодня.

— Степан Андреевич! — округлила глаза журналистка, на мгновение превратив их в два бездонных голубых озерца, окруженных черными камышинками ресниц. — Я вам звонила на прошлой неделе. Вы, скорее всего, забыли.

— Забыл? Да о чем вы говорите! — снова рассердился он на журналистку, мешающую ему смотреть его любимую передачу «Прогулки в прошлое», но, увидев ее расстроенное лицо и потемневшую водную гладь синих глаз, согласился покорно: — А может, и забыл. С кем не бывает. Ко мне сейчас много ходят. Вот вчера из «Рекордов Гиннесса» приходили. Я теперь всем интересен стал, как живое ископаемое, — он открыл дверь пошире и отступил на шаг, приглашая жестом входить и не обижаться на старика.

Журналистка впорхнула, цокая, как лошадка, звонкими каблучками по узорным плиткам кафеля прихожей, одним быстрым, неуловимым движением сняла воздушную нейлоновую куртку в тон глаз и начала разматывать толстый, вязанный английской резинкой шарф — самую теплую и массивную деталь ее гардероба. Все остальное было легким, коротким, эфемерным.

«Нет, — отметил про себя Степан Андреевич, — в наше время одевались лучше, добротнее, что ли. И люди были тоже добротнее, надежнее, солиднее. Да и все остальное посолиднее было, те же машины — на бензине ездили, а не черт знает на чем. Пока нефть еще оставалась. А сейчас что? Эх…» — подумал он, все еще по-детски обижаясь и краем уха прислушиваясь к голосу ведущего передачи.

— Меня зовут Земфира Нуриева, — представилась журналистка и улыбнулась больше глазами, чем яркими, обведенными модной французской помадой губами.

Степан Андреевич уже заметил эту замечательную особенность девушки: все эмоции отражались в ее глазах, как отражается капризно меняющееся небо в таком же капризно беспокойном море.

— Ну что ж, Земфира — покорительница мира, — срифмовал Степан Андреевич, — проходите в комнату да садитесь к столу, будем чай пить с мятными пряниками, а я стану вспоминать, как остался последним русским на матушке-Земле. Всему ведь есть начало, всему должен быть и конец. Вот были же когда-то скифы, печенеги, половцы. Где они теперь? Убиты на русско-татарской войне, уведены римлянами в рабство, растворились в других племенах или, наконец, вымерли от эпидемии вирусного гриппа типа «А»? А может, их нацменьшинство съели, скажем, самоеды? У нас ведь как заведено: самоедов есть нельзя, а великую нацию — можно. А хорошо бы глянуть на типичного, чистокровного скифа или, на худой конец, печенега. Какой он: блондин или брюнет, великан или пигмей, с жадными раскосыми очами или пугливыми глазами загнанной лани? Вот и я последний из могикан, то бишь последний из русских, как вон тот бык в телевизоре.

…Тур разбил твердый ледяной наст, слегка поранив при этом ногу, и, разбросав копытами наледь, стал сверлить мордой в снегу лунку, чтобы достать клочок прошлогодней засохшей травы. Время от времени он поднимал тяжелую голову и втягивал ноздрями холодный воздух. Чутье у него все еще было отменным, а вот слышать и видеть он стал совсем плохо.

Промозглый, студеный ветер не приносил резких, пугающих запахов. Он все так же настойчиво дул с далекой Арктики и швырял пригоршни снега в февральский лес, засыпая белым серебром жесткий наст, образовавшийся после кратковременной оттепели. Бык стоял спокойно и жевал добытую травянистую ветошь, он еще не догадывался, что с подветренной стороны леса, с заснеженного бурелома на него оценивающе смотрела голодная серая стая…

— Бедный старикан! — посочувствовала быку красавица Земфира. — Пожалуй, поужинает тобой серое племя типичных представителей «canis lupus» и не подавится. На жестком насте у них полное преимущество — они легкие, а бык тяжелый, завязнет в снегу. А ведь каким молодцом был! Князь Владимир Мономах, отличный охотник, записал в «Летописях» потомкам на память: «Тура два меташа меня на розех и с конем». На рогах и с конем. Во, силища!

— Да, лет эдак пятьсот, как сгинул последний дикий бык-тур. Остался он только в сказках, в старинных книгах… а теперь и в компьютерной графике, — скорбно помолчав, добавил Степан Андреевич, выключая телевизор.

— Степан Андреевич, кстати, а как вы узнали, что вы последний русский? — удивилась вдруг Земфира, и теперь уже синий огонь жгучего любопытства зажегся в ее глазах. — Может, эта нация сто лет как исчезла с лица Земли, ну, как эти самые туры?

Степан Андреевич пристально посмотрел на Неискушенную в расовых вопросах таджичку, покачал головой, как бы говоря «эх, молодо-зелено», и произнес уверенно, делая ударение на каждом слове, точно диктуя секретарше важный документ: «Нет, я точно русский. Я давно и долго размышлял. У меня и фамилия русская — Иванов, и имя русское, и отчество есть, и внешность подходящая».

Он встал и подошел к журнальному столику, придвинутому прямо к стене, и с гордостью посмотрел в висящее над ним овальное зеркало, оправленное в богатую чеканную бронзовую раму. В нем отразилось широкоскулое лицо с желтой кожей, плоским маленьким носом, узким разрезом глаз и прямыми, жесткими, черными волосами, заплетенными на затылке по традиции предков в длинную, почти до пояса, косу.

Арсений Данилов

ВОЗВРАЩЕНИЕ ГЕРОЕВ

Дверь закрылась бесшумно.

Каждый, кому доводилось терять свободу, знает: осознание случившегося приходит именно в этот момент. Кажется — кажется, — что ты понимаешь все гораздо раньше. Когда стучатся в дверь, когда показывают корочки, когда связывают за спиной руки прочной веревкой, когда без нужды толкают прикладом в спину, чтобы подавить волю и дать почувствовать все неприятные нюансы нового твоего положения. Но нет, по-настоящему все осознаешь только после того, как оказываешься в пределах, покинуть которые не можешь по своей воле. В этот момент что-то внутри натягивается, готовится лопнуть. Если ты попадаешь в общую камеру — высокое звучание струн души гасят взгляды тех, кто уже обжился в хате и собирается обживать тебя. Оценить, что из-за этого теряется, может только тот, кто попадает в камеру одиночную. Урри был из их числа.