Лариса Захарова - Планета звезды Эпсилон (сборник)

— О, выслушайте меня! Этого Дуайнера, американца, я знаю еще по Лас-Вегасу. Он большая теперь птица, а большим пройдохой был всегда. Он явился ко мне и стал требовать — нет, он мне угрожал! — чтобы я уточнил, так сказать, не имеют ли наши люди отношения к этому делу, о котором пишут в газетах… Ну, о русской из галереи Уффици…

— А при чем здесь я?

— Я думаю, вопрос о девушке был первой поклевкой. Какое дело Дуайнеру до русской?

— Короче, Перчини, — Хальт поморщился, — мне тоже нет до нее никакого дела.

— Минуту, сеньор. А потом… Он спросил о вас Понимаете?

Хальт вяло пожал плечами:

— Мной и моей фирмой интересуются многие. Я плачу хороший процент, и все, у кого появляются деньги, естественно…

— Да нет. Он знает, что мы… — Перчини свел тонкие пальцы и попружинил ими рука об руку. — Хочет, чтобы я свел вас. Я, конечно, отказал. — Итальянец снова поежился под тяжелым взглядом Хальта. — Дуайнер показал мне фотографию и спросил, не вы ли это. Я ответил, что нет.

— Что, — усмехнулся Хальт, — меня снимали, когда я обнимался с черной Джильдой в твоем заведении?

— Сама по себе фотография некомпрометирующая. Это портрет в полуфас человека в спортивной шапочке, как у конькобежцев. А тут, — Перчини зашевелил пальцами у шеи, — такое, как у водолаза, ну, аквалангиста, гидрокостюм… На плечах, похоже, погоны белые…

Хальт отшатнулся, будто Перчини дал ему под дых Итальянец и сам испугался.

— Как выглядел человек на фото? Лицо! — Перчини видел, как бесцветные глаза Хальта вдруг начали медленно наливаться кровью.

Перчини показалось, что язык перестает его слушаться:

— Ну, нос с такими… выпуклыми ноздрями…

— Вывороченными?!

— П-похоже, — пролепетал Перчини и подумал: «До чего страшный взгляд у подлеца…» — Глаза узковатые, но не маленькие.

— Здесь, — Хальт провел ногтем по скуле, — здесь есть шрам?

Перчини задумался. Пожалуй, шрама он не видел, да и качество фотографии… Он отрицательно покачал головой. И вдруг спохватился:

— Такое впечатление, что бровь, та, что к зрителю, будто подбрита, укорочена.

Хальт закрыл глаза и с минуту сидел молча. Перчини боялся дышать. Он ничего не понимал.

— Так… Американец, как его там, уверяет, что это я?

— Да. Он даже скорее действительно уверяет, а не спрашивает. Это-то меня и заставило предупредить…

Хальт поморщился, слегка помассировал грудь. «Я всегда говорил себе, что мое дело — деньги, — горько подумал он. — Зачем мне понадобилось лезть в эту грязь… Захотелось стать фигурой или от Вернера заразился верой в наше с ним всемогущество? Какая чушь! Сколько лет жили спокойно! И вот. Где я ошибся? Эта ложа… Но не ее первую я финансировал. Поначалу им ничего, кроме денег, не надо. А теперь? Это сумасшедшие, им ничего не стоит сунуть нож под пятое ребро! Вот и этот… сморчок… сидит, а глаза горят, и дышит как пантера! Что же теперь делать? Как откупиться?

А если это не шантаж, а провокация? Естественно, Перчини раскусить ее не смог. Если американцу нужен не я, а Вернер? Но откуда у него фото Вернера? Когда я видел Вернера последний раз? Всего четыре дня назад. Что случилось за это время? Когда я приехал к нему, пляж был пуст. Ни единого человека на дороге. Ни одной высокой точки вокруг, откуда можно было наблюдать. Вот, значит, к чему привела его любовь к дешевым эффектам! Белокурая бестия, стопроцентный ариец, мессия! Черт бы его побрал!» Хальт глубоко вздохнул. В груди, слева, отпустило.

— Меня, — сказал он Перчини, — это дело не волнует. Сидите здесь. Я вернусь. — Мелкой походкой Хальт вышел из беседки. Перчини, озадаченный, снова ждал, прислушиваясь к звукам в саду. Но вокруг все было тихо.

Хальт появился минут через двадцать. В руках он держал два конверта: с фирменным знаком и простой, белый.

— Это, — протянул он Перчини конверт, — вам. За хлопоты.

«Толст конверт», — невольно отметил итальянец.

— А это, — Хальт протянул конверт с маркой фирмы, — бросьте в почтовый ящик, но не отсюда, лучше в Риме.

Перчини, скосив глаза, прочитал адрес на конверте. И нахмурился, чтобы спрятать удивление, — на конверте был римский адрес Мастера, притом адрес домашний, которым пользовались избранные.

— И передайте американцу, — добавил Хальт, — пусть не валяет дурака. Я к тому же уезжаю. Далеко. И надолго. Можете довести до его сведения этот факт. Все. — Хальт в упор посмотрел на Перчини, и тот попятился, бурча все известные ему формулы вежливости. Хальт же демонстративно повернулся к нему спиной. Тогда и Перчини выпрямился и, похлопывая себя по карману, утяжеленному конвертами, пошел по гравийной дорожке к калитке. Он видел ее, украшенную шпалерными розами. Он уже протянул руку, чтобы открыть массивную дверцу, когда почувствовал у локтя легкое прикосновение. Рядом стояла девушка в белом платье. Но сейчас она не улыбалась. Она смотрела строго и, как показалось Перчини, умоляюще. Она заговорила на своем языке — округлом, льющемся, она явно о чем-то просила, а может быть, пыталась объяснить. Начала помогать себе руками, видела, что ее не понимают. Нахмурилась, глаза сверкнули, будто от слез. И тут из-за кустарника вышел худой бритый садовник. Он молча распахнул перед Перчини тяжелую калитку, осторожно взял под руку девушку и повел ее прочь. Перчини глянул им вслед. Фигурка в белом платье удалялась, но вдруг девушка обернулась, и опять в ее лице появилось что-то умоляющее. Резкое движение садовника — и она вновь покорно побрела. Только очень низко опустила голову.

«Кто это? Жена Хальта? Но он сказал… — вдруг забеспокоился Перчини. — Любовница? А что же она хотела от меня? И вообще, не сумасшедшая ли она? Больно крут с ней садовник! А кто такой садовник, чтобы быть крутым с женой или любовницей хозяина? Ба! — Перчини ударил себя по лбу, но даже не заметил любимого жеста. — А не русская ли это?! Святая мадонна, будь я проклят, если не она! — Он силился вспомнить фотографию девушки, которую мельком видел в газете, — те же светлые волосы, та же легкая фигурка, и черты лица вроде схожи, такие же изящные…

Перчини внезапно почувствовал себя в центре событий, в водоворот которых попал случайно, но которые могут повлиять на его судьбу.

Ресторатору захотелось сесть и подумать, но сесть было негде, да и ни к чему было рассиживаться на виду у обитателей виллы. «И не спрячешься здесь, место открытое», — с досадой подумал он. заводя машину. Отъехав километра три, Перчини понял, что начинает обретать способность мыслить последовательно.

«Конечно, — решил он, — о девушке следовало бы сообщить. В конце концов, у меня еще жива моя бедная матушка, и она молит за меня мадонну так же, как за ту девочку молится сейчас ее мать. Впрочем, русские, кажется, не молятся. Или нет? Какая разница! А если подкинуть адресок прямо охраннику у представительства Советов? Так — подкинуть, и все. И там их дело, будут они принимать меры и какие. Я уже ни при чем. А если просто намекнуть Дуайнеру? Или вообще без намеков, а прямо? Ведь он интересовался девушкой? Значит, она нужна и ему. Зачем? Например, чтобы выйти на Хальта. И если Хальт ее похитил, она с удовольствием передаст своего похитителя в руки властей. Но не Дуайнер же представляет наши власти.