Владимир Савченко - Черные звезды

Николай повернулся, хлопнул себя по щеке:

— Ах ты, черт! Ведь я о тебе совсем забыл! А знаешь…

— Знаю! — высоким голосом перебил его Якин: он решил высказать все, что думает о Самойлове. — Давно понял, что ты хочешь оттереть меня от этого дела! Ну что ж, Якина все оттирали! Мавр сделал свое дело — мавр может уйти, так?

До Николая не сразу дошло, о чем говорит Яков, — в голове произошло какое-то болезненное раздвоение. Там — страшная опасность, затаившаяся в мезонаторах. Новое вещество, из-за которого погибли Голуб и Сердюк. Здесь стоит Яшка Якин, с которым они вместе учились, вместе работали, вместе пошли в разрушенную лабораторию под обстрелом смертельной радиации, и несет какую-то чушь… Наконец он понял:

— Дележку захотел устроить, сволочь?!

Самойлов глядел на Якова такими бешеными глазами, что тот почувствовал — сейчас ударит, и, помимо воли, втянул голову в плечи. Этот миг перевернул все: Яков почувствовал себя таким мерзавцем, каким на самом деле, возможно, и не был. “Что я говорю?!” Он поднял глаза на Николая и виновато пробормотал:

— Прости меня, Коля! Я сам не знаю, что несу. Я идиот! Черт бы взял мой нелепый характер!..

Самойлов уже “отходил” и хмуро посмотрел на него. “Сейчас не до скандала. Да и я хорош — забыл о нем”.

— Ладно… Садись в машину — поедем в институт за своими скафандрами и приборами…

Они сидели на заднем сиденье и молчали. Потом Николай сухо сказал:

— Проверили три мезонатора. Во всех оказалось это антивещество, точнее — антиртуть. Небольшими капельками на стенках и в сгибах камеры. Решили пока остановить завод, выключить все, кроме вакуум-насосов, и добывать эту антиртуть. Потом испытать где-нибудь… Только вот как извлекать ее? Она жидкая, растекается, а каждый оставшийся миллиграмм — это взрыв сильнее бомбы…

Якин кивнул. Они снова замолчали. Яков почувствовал, что сейчас он сможет себя реабилитировать только какой-нибудь дерзкой выдумкой, и стал размышлять. Когда подъезжали к институту, он несмело сказал:

— Слушай, Коля, а ведь очень просто…

— Что — просто? — буркнул Самойлов.

— Брать эту антиртуть. Понимаешь, нужно трубочки из нейтрида — из той же нейтрид-пленки — охлаждать в жидком азоте. Они часов десять, по меньшей мере, будут сохранять температуру минус сто девяносто шесть градусов: ведь теплопроводность нейтрида ничтожна! И антиртуть будет к этим трубочкам примерзать. Понимаешь? Очевидно, у нее, как и у обыкновенной ртути, точка замерзания — минус тридцать восемь градусов. Верно?

Николай рассмеялся:

— Ведь ты гений, Яшка! — и добавил: — Хоть и дурак…

Яков виновато вздохнул:

— Характер мой идиотский! Сам не понимаю, что на меня нашло. Вообще, ты напрасно мне в морду не дал — крепче бы запомнил!

— Ничего… Если сам понимаешь, что напрасно, — значит не напрасно. Забыли об этом! Все!..

Яков молча закурил и отвернулся.

ИСПЫТАНИЕ В СТЕПИ

… Мощная трехоска защитного цвета ехала по заснеженной волнистой полупустыне, то исчезая между валами, то появляясь на гребнях невысоких барханов.

В этих местах, на границе степи и бескрайной песчаной пустыни, раньше была база испытания атомных бомб. Испытания уже давным-давно не проводились, и в зоне оставалась только маленькая инженерная команда, поддерживающая порядок. Небольшой аэродром с бетонированной взлетной площадкой для реактивных самолетов выделялся на снежном поле серой двухкилометровой полосой. Вдали маячили домики служб, позади них, в нескольких километрах, находились старые блиндажи для наблюдений за взрывами. Машина проезжала мимо остатков испытательных построек: глинобитные стены были разрушены почти до основания, обломки кирпичей ровно сброшены взрывной волной в одну сторону.

Морозный резкий ветер бил в лицо. Машина ревела, буксуя в снегу. Наконец она пробралась туда, где на расчищенной от снега площадке стояло несложное устройство: небольшой, но многотонный цилиндрик из нейтрида и намертво соединенный с ним электродвигатель следящей системы. Внутри цилиндрика находилось около двух десятых грамма добытой из мезонаторов антиртути. Мотор должен был свинтить с цилиндрика герметическую крышку, чтобы в его пустоту через малое, с булавочный укол, отверстие вошел воздух и затем сгорел в огне ядерной вспышки.

Николай Самойлов стоял в кузове и следил, как с большого барабана быстро сматывается и ложится на снег длинная черная змея кабеля.

Когда он летел сюда, оставив Якина и Кованько на заводе добывать остальную антиртуть, в самолете его охватили сомнения. А что, если это вовсе не антиртуть? Может быть, просто ртуть, самая обыкновенная? Когда эта мысль впервые пришла ему в голову, он покраснел от стыда: тогда остановка завода и вся шумиха окажутся позорным и преступным делом.

Он очень устал, Николай Самойлов. В этой огромной белой степи он чувствовал себя маленьким человечком, на которого взвалили груз непосильной ответственности.

Горячка на заводе, потом эти полтора месяца, в которые было затрачено больше энергии и сил, чем за полтора года. Он измотался: впалые щеки, запавшие глаза, морщины на лбу от постоянных размышлений. Самойлов потрогал щеку — щетина. “Когда же я брился?”

Сомнения одолевали, терзали его. “А что, если это не минус-вещество? Собственно, на чем мы основывались? На очень немногом: небывалый сверхвакуум, мерцания… Не слишком убедительные доказательства для такого огромного открытия. Почему бы вакууму не возникнуть просто так: от хорошей герметизации и непрерывной работы насосов? Почему бы мерцаниям не возникнуть от того, что в эти капельки ртути (просто ртути) изредка попадали мезоны и вызывали свечение атомов? Ведь прямого доказательства еще нет. Может быть, у Голуба получилось одно, а у них совсем другое? Может быть… Бесконечные “может быть” и ничего определенного…”

Сегодня утром прилетела комиссия из центра: за исключением директора завода Власова, все незнакомые. Недоверчивое, как казалось Самойлову, внимание членов комиссии окончательно расстроило его. Вот и сюда он уехал, чтобы быть подальше от этого внимания, хотя прокладку кабеля можно было доверить другим инженерам.

Машина, тихо урча, остановилась у площадки. Из кабины вышел стройный даже в полушубке техник в очках, закурил папиросу:

— Товарищ Самойлов, киньте мне конец.

Николай снял с барабана конец кабеля, подал его, и сам слез с кузова. Техник снял перчатки, посмотрел на папиросу, засмеялся:

— Привычка!

— Что — курение? — не понял Николай.

— Да нет! Я бывший минер-подрывник. За послевоенные годы столько мин подорвал — не счесть! И всегда бикфордов шнур поджигал от папиросы. Удобно, знаете! С тех пор не могу к взрывчатке подойти без папиросы. Условный рефлекс! — Он снова засмеялся и потянул кабель к электродвигателю.