Мэри Расселл - Птица малая

Вздохнув, Джулиани встал из-за письменного стола и подошел к окну, чтобы сквозь дождь поглядеть на Ватикан. Какое бремя несут люди вроде Сандоса, оказываясь на переднем крае. Потребовалось более четырех сотен Нас, чтобы выработать стандарт, подумал он и вспомнил дни, когда послушником штудировал жизнеописания канонизированных и почитаемых иезуитов. Как звучала та замечательная строка? «Мужи, мудро воспитанные в учености и стойкости». С отвагой и находчивостью выносившие тяготы, одиночество, истощение, болезни. А пытки и смерть встречавшие с радостью, которую трудно понять даже тем, кто разделяет их религию, если не веру. Так много гомеровских историй! Так много мучеников, подобных Исааку Жогу. Забравшийся на восемьсот миль в глубь Нового Света — страну, в 1637 году столь же чужую для европейцев, каким ныне кажется нам Ракхат. Принимаемый за колдуна, высмеиваемый и поносимый индейцами, которых он надеялся обратить ко Христу. Его избивали, а пальцы, сустав за суставом, отрезали лезвиями, сделанными из ракушек, — неудивительно, что Сандосу вспомнился именно Жог, после долгих лет унижений и лишений спасенный голландскими торговцами, которые привезли его во Францию, где он поправился — против всех ожиданий.

А самое поразительное — Жог вновь отправился в Америку. Должно быть, он знал, что произойдет, но, как только смог, поплыл через океан, чтобы продолжить работу среди могавков. И в конечном итоге они его убили. Причем ужасным способом.

Как нам понять этих людей? — однажды задумался Джулиани. Как может здравый человек вернуться к такой жизни, зная, что его ждет? Был ли Жог психопатом, направляемым голосами? Или мазохистом, ищущим деградации и боли? Таких вопросов не избежать современному историку, даже историку-иезуиту. Жог был лишь одним из многих. Являлись ли люди, подобные Жогу, безумцами?

Нет, наконец решил Джулиани. Их направляло не безумие, а математика вечности. Чтобы спасти души от нескончаемых мук и разобщения с Господом, чтобы привести их к непреходящей радости и Богу, никакой груз не будет слишком тяжелым и никакая цена — слишком высокой. Жог написал своей матери: «Разве не оправданы труды миллионов людей, если они добудут для Иисуса Христа единственную душу?»

Да, подумал он, иезуиты хорошо подготовлены к мученичеству. Но, с другой стороны, выживание может оказаться трудной проблемой. Иногда, подозревал Винченцо Джулиани, легче умереть, нежели жить.

— Я начинаю ненавидеть эти ступени! — крикнул Джон Кандотти, пересекая берег. Как обычно, Сандос сидел на скале, привалившись спиной к валуну, расслабленно свесив кисти с согнутых коленей. — Почему бы вам не размышлять в саду? Там есть очень милое местечко, прямо возле дома.

— Оставьте меня в покое, Джон.

Глаза Эмилио были закрыты, а по лицу было видно, что у него жутко болит голова. Джон начинал узнавать это выражение.

— Я просто выполняю поручение. Меня послал отец Рейес.

Он ожидал оскорбительного эпитета, но Сандос уже восстановил самообладание или решил не отвечать. Остановившись в нескольких футах от него, Джон некоторое время озирал море. Вдали виднелись паруса, сверкавшие в косых солнечных лучах, и всегдашние рыбацкие лодки.

— В такие вот моменты, — философски произнес Джон, — я вспоминаю, что любил говаривать мой старик.

Подняв голову, Эмилио устало посмотрел на него, смиряясь перед новой атакой.

— Какого дьявола ты торчишь в ванной день и ночь? — внезапно заорал Джон. — Почему бы тебе не выйти оттуда и не дать шанс еще кому-нибудь?

Эмилио опустил голову на скалу и рассмеялся.

— Ну вот, совсем другое дело, — усмехаясь, сказал Джон, довольный достигнутым эффектом. — Знаете что? А ведь я никогда не слышал, как вы смеетесь.

— «Юный Франкенштейн»! Это из «Юного Франкенштейна»! — выдохнул Эмилио. — Мы с братом знали этот фильм наизусть. Наверное, смотрели его сотню раз, когда были детьми. Я любил Мела Брукса.

— Один из великих, — согласился Джон. — «Одиссей». «Гамлет». «Юный Франкенштейн». Некоторые вещи не умирают.

Эмилио засмеялся опять, вытирая глаза руками и хватая ртом воздух:

— Я думал, вы собираетесь сказать: утро вечера мудреней или что-то в этом духе. Приготовился вас убить.

Джон задумался, но решил, что это лишь оборот речи.

— О Небо! В таком случае я полагаю, сын мой, что мое присутствие едва не стало причиной прегрешения, — чопорно сказал он, пародируя Йоханнеса Фолькера. — Могу я присоединиться к вам на вашей скале, сэр?

— Будьте моим гостем.

Эмилио подвинулся, освобождая ему пространство и пытаясь избавиться от затянувшегося нежелания видеть Фелипе.

Предваряемый выдающимся носом, Джон вскарабкался наверх — со всеми своими локтями, коленями, большими ступнями, — завидуя компактной подтянутости Эмилио и его спортивной грации, заметной даже сейчас. Вскоре Джон вполне комфортно устроился на неподатливой поверхности скалы, и некоторое время они любовались закатом. По лестнице им предстояло взбираться в темноте, но оба знали тут каждую ступеньку.

— Насколько я вижу, — нарушив молчание, произнес Джон, когда свет сгустился до голубого, — у вас три варианта. Первый: вы можете уйти — как сами сказали вначале. Оставить Орден и сложить с себя сан.

— И куда отправиться? Чем заняться? — требовательно спросил Сандос. Его профиль был так же тверд, как камень, на котором они сидели. О том, чтобы уйти, он не говорил с того дня, когда в его комнату ворвался репортер, когда реальность жизни прокричала ему в лицо. — Я в ловушке. И вы знаете это.

— Вы могли бы стать богатым человеком. Ордену предлагали огромные деньги за разрешение взять у вас интервью.

Эмилио повернулся к нему, и в сумерках Джон почти ощутил вкус желчи, поднявшейся к горлу другого. Он подождалг давая Сандосу возможность сказать что-нибудь, но Эмилио снова отвернулся к пасмурному морю.

— Второй: вы можете довести расследование до конца. Объяснить, что случилось. Помочь нам решить, как поступать дальше, Эмилио, а мы поможем вам.

Уперев локти в колени, Эмилио поднял кисти к голове и обхватил ее длинными костистыми пальцами, бледными на фоне его волос.

— Если я начну говорить, вам не понравится то, что вы услышите.

Он считает, что правда слишком уродлива для нас, подумалось Джону, когда он спускался по ступеням после торопливого обмена мнениями с братом Эдвардом и отцом Рейесом. Эд полагал, что Сандос, возможно, не сознает, как много из его истории уже известно публике.

— Эмилио, мы знаем о ребенке, — тихо произнес Джон. — И знаем про бордель.