Владимир Васильев - Дальше в лес…

И это вдруг оказалось так естественно: лаборатория, биостанция — все это имело прямое отношение ко мне, я знал, что был там, еще не совсем понял, что там делал, но был и отчетливо помнил эту позу Карла. Я задохнулся от волнения и крикнул:

— Карл!

Карл медленно повернулся, лиловый свет прошел по его лицу, и я с ужасом увидел, что это не Карл, каким он мне помнился, а какой-то незнакомый местный человек. Он неслышно подошел к нам, нагнулся, не размыкая рук за спиной, и стало видно совершенно отчетливо изможденное безбородое лицо, решительно ничем не напоминающее лицо Карла. Он не произнес ни слова и, кажется, даже не увидел меня, выпрямился и пошел к двери, по-прежнему сутулясь, и, когда он перешагивал через порог, я понял, что это все-таки Карл, вскочил и выбежал за ним следом.

За дверью пришлось остановиться и оглядеть улицу, стараясь унять болезненную нервную дрожь. Все изменилось: было очень светло, потому что низко над деревней висело лиловое светящееся небо, все дома выглядели совсем уже плоскими и совсем ненастоящими, а наискосок на другой стороне улицы возвышалось длинное диковинное строение, каких в лесу не бывает, и возле него двигались люди.

Я уже почти не сомневался, что это ночные съемки, но не мог понять, какое я имею к ним отношение. Ясно же, что никакого, потому что оказался здесь случайно. Если бы не дурацкие воры, мы сейчас должны были уже спать с Навой дома, вернувшись из Выселок. И не должны были оказаться здесь. Мы — случайные свидетели съемок. Но почему я так хорошо разбираюсь в этом?

Человек, похожий на Карла, шел один к этому строению, приблизился к толпе и смешался с нею, исчез в ней, как будто его никогда и не было. Я хотел было догнать его, но почувствовал, что ноги у меня ватные и совсем не способны к передвижению. Я удивился даже, как это еще мне удается стоять на таких ногах? Хотел ухватиться за что-нибудь, но ухватиться было не за что, меня окружала пустота.

— Карл, — бормотал я, шатаясь, — Карл, вернись!

Мне казалось, что он связывает меня с таинственным прошлым и вполне может вернуть мне память и объяснить, что здесь происходит.

Но Карл исчез, и тогда я в отчаянии громко выкрикнул его имя, но никто меня не услышал, потому что в то же мгновение раздался гораздо более громкий крик, жалкий и дикий, откровенный плач боли, перебиравший все гласные звуки всех языков мира в случайном порядке: «О-у-а-е-и-и-и-й-я-я-я-о-ю-ю-а-а-а…» — так что зазвенело в ушах, так что слезы навернулись на глаза, а мелкие ужастики на спине вонзили в кожу громадные острые когти, — почему-то сразу стало ясно, что кричат именно в этом длинном строении, может быть, потому, что больше кричать было негде.

— Нава!.. Где Нава? — закричал и я. Почему-то ее не было рядом со мной, а я уже не мог жить, когда ее нет рядом. — Девочка моя, где ты?!

Я понял, я почувствовал и нутром, и кожей, и каждой клеточкой тела, и тем, что так болит где-то непонятно внутри и тоскует, когда тело вроде бы здорово, что сейчас потеряю ее, что настала эта роковая минута, когда теряют все самое близкое, все, что привязывает к жизни, и остаются в одиночестве… Сейчас я останусь один. Я повернулся, чтобы броситься обратно в дом, и увидел Наву, которая, запрокинув голову, медленно падала из дверей навзничь… Я подхватил ее и поднял, не понимая, что с ней происходит. Голова ее была откинута, и перед моими глазами белело ее открытое горло, то место, где у всех людей ямочка между ключицами, а у Навы были две такие ямочки, и вдруг с ужасом ощутил, что больше никогда их не увижу. Ведь плач-вопль-вой не прекратился, он тянул к себе, он не давал возможности думать больше ни о чем и чувствовать больше ничего. Я понимал, что мне нужно туда, где кричат. Откуда-то возникло и крепло ощущение, что это настоящий подвиг, если я сам отнесу ее туда… в жизни всегда есть место подвигу, надо только отодвинуть в сторону то, что ему мешает… подвиг — это хорошо, это замечательно, это подлинное величие души… или подленькое?.. Подленькое самовозвышение за счет отодвинутого… настоящий мужчина должен переступить через все, чтобы совершить подвиг… А через что должен переступить я? Или наступить на что-то?.. На это вот открытое горло?..

В то же время я откуда-то знал также, что для всех остальных здесь это никакой не подвиг, а совершенно естественная нормальная процедура, потому что они не понимали, что это значит — держать на руках дочь, теплую и единственную, и самому нести ее туда, где плачут. Мы тут случайно и потому совершаем подвиг…

— Настёна… — вдруг вырвалось из глубины слегка знакомое имя, от которого сначала засаднило внутри, а потом обожгло холодом. Этот холод изнутри выбрался на спину и стек по позвоночнику непритворным ужасом бессилия и неисправимости происходящего. — Нава же! — поправил я себя. Потеплело…

И тут крик оборвался. Я обнаружил себя уже перед самым строением среди этих людей, перед квадратной черной дверью, и, стряхивая наваждение, попытался понять, что здесь делаю с Навой на руках. Но не успел ничего понять, потому что из черной квадратной двери вышли две женщины и с ними Карл, все трое нахмуренные и недовольные, и остановились, разговаривая. Я видел, как шевелятся их губы, и догадывался, что они спорят, что они раздражены, но не понимал слов, только раз уловил полузнакомое слово «хиазма» — это что-то про Х-образное перекрестие конъюгирующих хромосом в мейозе, мелькнуло совсем уж невообразимое в мыслях.

Потом одна из женщин, не прекращая разговора, повернулась к толпе и сделала жест, мол, давайте-давайте заходите, что застыли столбами, — в жесте ее явно сквозило раздражение, видимо, не так у них что-то пошло. И еще от нее шла такая мощная волна всеподавляющей воли, что я выкрикнул: «Сейчас, сейчас…» — и еще крепче прижал к себе Наву, медля и сопротивляясь до последнего. Знал, что бесполезно, что место подвигу в душе уже освобождено, но медлил.

Снова раздался громкий плач, все вокруг зашевелились, жирные люди стали обнимать друг друга, прижиматься друг к другу, гладить и ласкать друг друга, глаза их были сухи и губы плотно сжаты, но это они плакали и кричали, прощаясь, потому что, оказывается, это были мужчины и женщины, и мужчины прощались с женщинами навсегда. Мне тоже захотелось завыть в голос, но из горла вырвалось только хриплое: «Хр-р-р-ш-ш-ш…»

Никто не решался пойти первым, и тогда я понял, что я должен быть первым, потому что я мужественный человек, потому что я знаю, что такое «надо», потому что я, наконец, знаю, что все равно ничто не поможет. Не знаю, откуда я это знал. Откуда-то изнутри всплывало ощущение бессмысленности сопротивления и необходимости показать пример и заполняло собой все. По-моему, даже межклеточное пространство на коже, даже из заднего прохода торчало, из ушей, из ноздрей… Не помню, сделал ли я шаг. Помню лишь, что Карл взглянул на меня и едва заметно мотнул головой в сторону.