Николай Дашкиев - Зубы дракона

- Михаил Петрович,- послышался голос с дерева.- Можно слезать? Уже ничего не видно. В хижине зажглась аккумуляторная лампочка, но кто-то сразу же занавесил окна.

- Хорошо, слезайте. У Лаптева, наверное, все в порядке. Еще долго стоял профессор возле своей палатки, бесстрастно поглядывая на яркие звезды, на вершины деревьев, которые вырисовывались на фоне неба дрожащими расплывчатыми силуэтами, и думал о том, как быстро проходит жизнь и подходит старость. Как-то незаметно для самого себя задорный кочегар Мишка Калинников превратился в опытного, солидного профессора, который, слава богу, живота не нажил, но уже поседел и лишился половины волос из буйного чуба. Тот Калинников, Мишка, раздувая ноздри, принюхивался бы сейчас к неповторимым запахам ночных джунглей, порывался бы куда-то в погоню за мечтой, как четверть столетия назад, когда перед ним в стамбулском тифозном бараке она явилась в исповеди умирающего академика. Тот Калинников, горячий и нетерпеливый, помчался бы сейчас к больной с твердым убеждением, что только его присутствие спасет ей жизнь.

Милый, смешной мальчишка! Он полагался только на себя, на свое мужество и самоотверженность и с большой неохотой отдавал даже малую часть тяжести, которая отягощала неокрепшие плечи. Может быть, поэтому у него и не хватило настойчивости осуществить мечту Федоровского о жизнетворных белках из жестких опилок и бурьяна.

Вот теперь, с опытом и знаниями, взяться бы за все сначала. Но - поздно. И кто знает, что лучше: горячий порыв солдата, врывающегося первым во вражеский окоп, или мудрая рассудительность полководца, который, сидя в надежном блиндаже, очень часто решает судьбу битвы.

И вновь мысль профессора вернулась к открытию академика Федоровского и к Сатиапалу. Обидно сознавать, что открытие, по праву принадлежащее Советскому Союзу, чахнет в руках человека, не способного довести дело до конца.

С мыслью о том, что нужно любой ценой заставить Сатиапала выполнить последнюю волю академика, Калинников и уснул.

Его разбудил негромкий звук автомобильной сирены.

Профессор схватился ,и выскочил из палатки. Ему навстречу бежала Майя, а из "виллиса" вылезал Сатиапал.

- Михаил Петрович, дорогой, как дела?.. Простите меня за своеволие… Я просто не могла… Где Андрей Иванович?

Девушка, очевидно, не уснула и на минутку. Ее черные глаза лихорадочно блестели, волосы растрепались, на одежде и на лице лежал слой серой пыли.

- Доброе утро, мисс Майя. Все в порядке. Я сейчас поеду к Лаптеву. Хорошо, что вы привели машину.

- Здравствуйте, господин профессор,- подходя, поздоровался Сатиапал.- Мы поедем вместе.

- Здравствуйте. Я полагаю, вам лучше этого не делать.

- Вы ошибаетесь.

- Возможно. Что ж - прошу. Мисс Маня, вы остаетесь.

Девушка умоляюще взглянула на отца, но тот отвернулся и пошел к машине. Через минуту "виллис" выехал из лагеря.

Почти все время ехали молча, и только вблизи от хижины старого Ойяма Сатиапал сказал:

- Я хорошо знаю, что происходит в Калькутте. Именно для того, чтобы кровавая резня не повторилась здесь, я и приехал сюда.

- Будьте осторожны, господин Сатиапал!

Навстречу машине спешил высокий широкоплечий юнота. Он преградил путь к хижине и угрожающе спросил, обращаясь в основном к Сатиапалу:

- Кто такие? Что нужно?

- Нам нужно видеть русского врача,- быстро ответил Калинников, не желая, чтобы в разговор вмещался его спутник. Но тот пренебрег осторожностью.

- Я - Сатиапал и хочу поговорить с мусульманами Навабганджа. Но прежде всего мне нужно видеть больную.

- Нет! Уходи прочь, раджа! Ты не переступишь порога этой хижины! Хватит того, что натворила твоя дочь!

- Одумайся, глупец!..

Неизвестно, как закончился бы этот далеко не миролюбивый диалог, если бы на крыльцо не вышел Андрей Лаптев. Он молча, устало поклонился Сатиапалу, пожал руку Калинникову и тихо сказал:

- Хаким, успокойся. Ты ищешь врагов не там, где нужно.

- Как больная? - хрипло спросил Сатиапал.

- Немного лучше. Уснула.

- Я привез вам лекарство. Вот оно.

Андрей возражающе покачал головой и незаметным движением глаз показал на Хакима, который впился взглядом в сверток в руках Сатиапала.

- Вы убеждены, что пенициллин поможет?

- Да.

- Хорошо. На всякий случай знайте, что я буду здесь.

Сатиапал круто повернулся и пошел к машине. Калинников дружелюбно улыбнулся:

- Устал, Андрей?

- Очень.

- Что передать мисс Майе?

- Да что же…- Андрей изображал из себя равнодушного.Скажите, пусть не волнуется, больная поправляется.

- И все?

- Конечно.

Калинников с улыбкой погрозил пальцем и, поворачиваясь, чтобы идти, сказал:

- Угнала у меня машину, ездила целую ночь, привезла отца. Ходит сама не своя… Вчера хотела бежать сюда, чтобы ее убили вместо тебя… Ну, что скажешь?

- Скажите… Скажите…- Андрей схватил руку профессора и крепко стиснул ее.- Нет, я сам скажу!.. Хаким, умываться!

Хаким удивленно заморгал глазами. Он не мог понять характера этого русского. От каких-то пустячных слов доктор будто ожил, повеселел и, как мальчишка, фыркал, разбрызгивая воду так, что радуга играла в капельках.

- Ну, дорогой, пойди взгляни на свою сестру. Только краешком глаза, а то сглазишь.

Кутум спала. Видно было, что ей еще очень плохо, но со вчерашним и сравнить нельзя.

- Хватит, хватит!.. Ну что, будешь меня убивать, Хаким?

Великан смущенно улыбался.

Из-за куста выглянул Ойям. Побаиваясь кулаков Хакима, старик вчера убежал куда глаза глядят, и теперь робко подходил к собственному дому.

- А, доброе утро, баба! - крикнул Лаптев.- Идите, идите сюда! Садитесь. Садись и ты, Хаким… Я хочу рассказать вам одну басенку, хотите?.. Так вот. Жили-были две труженицы пчелы. Вместе работали, вместе питались, вместе оборонялись. Многим хотелось отведать их меда, да только уж очень остры жала у пчел… И вот однажды приходит к улью лиса и говорит первой пчеле: "Глупая, как ты терпишь : твоя сестрица уверяет, что самое сильное в мире - солнце. Но даже младенцам известно, что самый сильный - ветер. Он тучку принесет и солнце закроет!". Сказала и ушла. А пчела и думает: "Действительно, недогадливая у меня сестрица. Нужно научить ее уму-разуму". И начала учить. Из-за учения пошла такая ссора, что сестрицы не только забыли о добывании меда, а начали жалить одна другую… Вновь приходит лиса: "А, говорит, ссоритесь? Ну ссорьтесь, ссорьтесь, а я медом полакомлюсь!". Ест она мед, от удовольствия глаза жмурит. Сестрицы-пчелы этого не видят, кричат одна другой: "Солнце!", "Ветер!". А лиса еще и подзадоривает: "Так ее, так! Дай ей духу!". Ну что, понятна басенка?