Валентин Юрьев - Отбросы

— А вот соседи утверждают, что часто слышали ваши ссоры, резкие выражения и даже угрозы. Как вы это объясните?

— А чего тут объяснять? Соседи и сами хороши, там каждый день крики, разборки с матом, я же не лезу к ним. В любой семье бывают "выяснялки", мы все живые люди, а в семье всегда найдутся причины для небольших конфликтов. Да, мы ссорились, но ничего, кроме ссоры в этом не было.

— Есть свидетели, видевшие, как в одну из таких ссор вы вылезали из окна. Это так?

— Ваша честь! Это не имеет отношения к делу!

— Это не Вам решать. Постарайтесь отвечать обстоятельно.

— Ну, вылезал… Она достала меня! Мы поругались, а когда я в ссоре начинаю понимать, что разговоры бесполезны, я так и говорю, давай помолчим. И молчу после этого. Её это всегда бесило и она начинала ко мне приставать, трогать за руки, лицо, задавала одни и те же бестолковые вопросы по тысяче раз, выкрикивала угрозы, даже пыталась меня выгнать. И так в течение нескольких часов! Это невыносимо!

Я хотел выйти на улицу, отдышаться, а она встала у двери и закрыла её. Не применять же силу! Мы живём на первом этаже, я открыл окно и вылез. О чём тут говорить? Что в этом плохого?

— У вашей жены есть первая дочь, от раннего брака, какие у вас были с ней отношения?

— Ваша честь! А это зачем?

— Подсудимый, отвечайте. Не забывайте, где Вы находитесь и по какой причине!

— Ладно….Отношения были разными. Сначала это была маленькая девочка, ей только восемь было и интересный дядя ей понравился, мы учились плавать, в лес ходили, играли вместе, я много с ней времени проводил. Но потом она росла, а три женщины вокруг — мама, бабушка и тётя, баловали её как могли, в результате она стала ленива, очень эгоцентрична, принцессочка такая, перестала со мной ходить в лес, ни на велосипеде не заманишь, ни на лыжах, растолстела ужасно, а в последние годы стала вруньей, начала деньги красть, и мать ей потакала, считала себе обязанной дать "сиротинушке" все блага мирские. Мне после ужасных скандалов пришлось опустить руки и сейчас мы друг друга терпеть не можем.

— Почему же вы не ушли из этой семьи?

— А как и у всех! Куда уйдёшь-то? Сын у нас родился, что ж я ей его оставил бы, что ли? Да и жильё своё мы сменяли вместе, две комнаты на четверых, мне при разводе только одна входная дверь досталась бы.

— То есть вы боялись, что жена воспитает сына таким же, как и дочь?

— Естественно!

— А почему Вы не пытались через суд получить право воспитывать сына?

— Это какой же это такой суд? Наш советский, российский? Да кто же мне его отдал бы? Да разве у нас когда-нибудь суд отнимет ребёнка от матери, даже если она воспитывает преступника?! Если она пестует приспособленца, вруна, физически слабого лизоблюда, суд всё равно отдаст ребёнка ей.

— Вы что же, ставите под сомнение объективность нашего суда?

— А тут ставь, не ставь, а результат один.

— Можно ли сказать, что в этой семье вы жили, относясь в целом отрицательно к жене и её дочери, стараясь сохранить семью только ради возможности жить вместе с сыном?

— Наверно, можно.

— А можно ли предположить, что в случае смерти жены эта задача решалась бы гораздо проще?

— Не понимаю…..

— Можно ли считать, что у Вас был повод желать смерти своей жене? Ведь эта пытка продолжалась не один год!

— Ваша честь! Протестую! Я не буду отвечать…Это провокационный вопрос!

— Протест принят.

— Тем не менее обвинение считает, что у обвиняемого была весьма веская причина желать смерти своей жены……Скажите, обвиняемый, а зачем это Вашей жене нужно было на Вас ложиться? На пол, в неудобном месте, да ещё, находясь с Вами в таких странных отношениях?

— Я не знаю, как это объяснить. При всех наших недостатках мы старались не изменять друг другу, а жена всегда говорила, что ей нравится на мне лежать, какой-никакой, а я всё же мужик, независимо от наших ссор она подходила и ложилась сверху. Ей это, видимо, нравилось.

— И как Вы к этому относились?

— Терпеть не мог. В последние годы она располнела, а я старался поддерживать спортивную форму, выдержать такой вес было непросто. Да и потом, не было в этом никакого женского тепла, ни секса, ни ласки, залезет, полежит, а зачем…непонятно.

Я её пытался поначалу спрашивать: "Соскучилась, что ли?". А она всегда отвечала одно и то же: "Вот ещё! Лучше жабу в рот!" Это у неё считалось шуткой, но за восемь лет жизни от этой шутки уже тошнило.

Она ласковые слова и не знала и не произносила никогда. Да и руками не умела ласкать. Даже детей. Обычно позовёт их словами: "Дай харю!" А потом прижмёт к себе как гидропрессом, дети вырывались как могли, тоже не очень то это всё любили. Только всё это никакого отношения к делу не имеет.

— И почему же Вы это не прекратили?

— А как прекратишь? Это было самое рядовое семейное изнасилование, которого не избежишь. Не в суд же подавать, что жена на меня ложится. Смешно даже. А ей говори, не говори, всё как об стенку. Дешевле было потерпеть минуту, а потом из-под неё вывернуться и заниматься своими делами.

— Уважаемый суд! Обвинение ещё раз обращает Ваше внимание на то, что у подсудимого было достаточно много поводов желать смерти своей жены, причём в крайне стеснённой ситуации, как загнанному в угол животному, реакция которого может быть весьма неадекватна. Вопросов к подсудимому больше нет.

— Встать! Суд удаляется на совещание.

Дальше я всё знаю, потому что всё это — сон.

Он снился мне уже тысячи раз. Я знаю, что сейчас меня признают виновным и сошлют на каторжные работы, командовать которыми будет почему-то именно моя жена, но во сне ведь всякое бывает. Странно только, что сон этот с вариациями повторяется уже многократно и так и не понял, с чем связано его появление? На Земле сказал бы "с погодой" а тут климат постоянен настолько, что валить не на что.

Тут мои вялые мозги начинают потихоньку соображать, откуда я знаю, что это сон, если ещё сплю? И почему я лечу по спирали, если не толкаюсь, и почему коридор становится всё уже и уже и вдруг заканчивается яркой, слепящей вспышкой….

И тогда открываю глаза и понимаю, что долгое время находился в полной отключке в какой-то нелепой стеклянной трубе, может меня сочли мёртвым?….

Фу ты, глупость какая, это же Кресты, просто я никогда не лежал в камере. Весь в присосках с датчиками, где же это меня так угораздило? Потихоньку начинаю шевелиться, оглядываться, проверять целостность конечностей, вроде бы жив пока. Что же случилось?

Почему-то около меня спит Айра, девочка совсем, прицепилась к барокамере, часть головы я вижу, а всё остальное уходит вглубь помещения, зато на её голове красуется мой личный обруч. Ну, даёт, девочка! Кино, что ли смотрела?