Владимир Покровский - Планета отложенной смерти (сборник)

Иное дело — пробор, рассчитанный на изменение природы по всей планете. Такие проборы редки и, как правило, относятся к запрещенным. История легального куаферства знает только один тотальный пробор. Произошел он лет за сто до описываемых событий на планете Астакоу, что в регионе Второго Ночного Облака. Пробор там вышел на редкость удачным, хорошо просчитанным и, судя по эффекту, недурно выполненным, и люди там живут, по слухам, довольно неплохо, только куч-куются очень локально, в местах «затравочных» зон. Эволюция там пока не закончилась, и неизвестно, сколько ждать до конца, но все вроде идет почти по первоначальному плану, хотя и медленно. Уже автоэволюцией причесано около половины суши на Астакоу, и проверки показывают полное соответствие запрограммированным параметрам. То есть все говорит за то, что люди там жить вполне могут — только почему-то вот очень не хотят.

Федер этой самой Астакоу очень в свое время интересовался и после учебной командировки туда пару раз пытался съездить на эту планету уже сам, разобраться, в чем дело, да так и не собрался. Понял он только одно — тотальный пробор с агрессивными буферными зонами делать можно, но нужно это делать в самом крайнем случае, если уж очень ситуация к тому будет принуждать.

Еще одна проблема ямайского пробора заключалась в том, что он в этой классификации был не пойми какой. Точно так же, как и все теоретически разработанные индептовые проборы, ямайский предусматривал четыре буферные зоны умеренно агрессивного типа. Если такую зону сравнить с вечно жрущим животным, то можно сказать, что оно медленно перемалывает природу планеты, в качестве экскрементов извергает из себя обработанные, «причесанные» территории, на которых могут селиться люди, и, побуждаемое; голодом; медленно передвигается туда, где могут жить пока только аборигенные биосистемы.

По всем расчетам, съев все, что возможно, такая буферная зона должна начать перерождение и в конце концов «высохнуть», то есть переродиться в тот же самый собственный экскремент — зону, пригодную для человеческого жилья. Но чем больше времени занимает весь процесс пробора, тем выше фактор неопределенности. Медленная поступь агрессивной буферной зоны с этой точки зрения еще хуже, чем высокоагрессивные зоны — такое развитие событий не может просчитать даже самый мощный интеллектор на свете, даже если бы расчет не осложнялся двойственностью, множественностью пробора. И Федер прекрасно отдавал себе отчет в том, что за получившейся новой Ямайкой надо будет потом не одну сотню лет следить в оба глаза.

Будущие сотни лет, правда, в данный момент Федера интересовали не слишком. Его, если честно, не интересовал даже будущий год — все его любопытство было сконцентрировано на ближайших нескольких месяцах, которые к тому же проходили чрезвычайно, по его мнению, сумбурно и быстро.

С самого начала Федер выбрал из всего спектра проборных стратегий стратегию типа «Акробат». Обычно надежная, хорошо просчитываемая и простая в исполнении, эта стратегия отличалась одной действующей на нервы особенностью — большим количеством сменяющих друг друга промежуточных биосред. Сначала, сразу после первичной «прочистки» затравочной зоны, в ход вступали, как и всегда, фаги, съедающие все не включенное в первичный реестр, составленный интеллектором. Потом шли в ход антифаги, съедающие фагов. Потом, еще четыре раза подряд, мир затравочной зоны наводняли полчища микробов, мелких насекомых и низших растений-хищников, в задачу которых входило поедать своих предшественников. Только затем включались эволюционные периоды, во время которых оставшиеся после фаговых операций и внесенные куаферами в зону организмы довольно быстро мутировали, пожирая и одновременно поддерживая друг друга. Еще несколько фаговых операций очищали зону от ненужных мутантов, после чего включалась очередная эволюционная фаза. В этой чертовой пляске фаз куаферы чувствовали себя весьма неуютно — они часто не знали, покинув зону вечером, что встретят там во время утренней экспедиции, это повышало риск, заставляло их осторожничать больше нужного и очень выматывало. И, конечно, двухслойность ямайского пробора тоже бодрости им не прибавляла.

Несмотря на все трудности, у куаферов после установления откровенных отношений с Федором открылось что-то вроде второго дыхания. Выжить самим и выжечь эту сволочь с Ямайки — все это было возможно только при самом безукоризненном проборе. Раньше куаферы при встречах с мамутами обменивались с ними мрачными, многообещающими взглядами — только бандиты при этом открыто ухмылялись, совершенно уверенные в том, что скоро доберутся до них, а куаферы довольствовались лишь взглядами исподлобья. Теперь же исподлобье кончилось; кончились, впрочем, и многообещающие взгляды. Странное дело, как только куаферы узнали, что пробор — двойной, что мамуты такие же объекты их внимания, как корни-ловушки, зубастые черви, кулачники или саблекрылы, — сразу же их задиристость сменилась профессиональным отношением к животным, которых следует либо спасать, либо уничтожить.

Тут маленькое отступление. Спасать, или «выводить из зоны», — очень емкое понятие и включает в себя, если есть время, возможности и, главное, приказ командира, буквальное понимание этих слов. Конечно, к растениям и микроорганизмам на памяти Федера это не относилось никогда, но с животными так поступали довольно часто. Предшествовал подобным операциям тщательный мультиинтеллекторный просчет и, если ненужные в зоне животные не представляли критической опасности для дикой природы причесываемой планеты, их отлавливали и отпускали с миром где-нибудь подальше от зоны. Порой животное не годилось для зоны и, мутировав, уже не способно было выжить в родной природе, но чем-то оказывалось ценно — мехом ли, красотой, молоком, ядом. Таких собирали в специальные «вывозные» отделы вивариев и с первой же оказией отсылали в специально для этого приспособленные заповедники. Но часто животных просто уничтожали — тем или иным способом, очень редко вручную, потому что это трудная, грязная и крайне отвратительная работа, к которой куаферы готовятся во время учебы очень усердно, но которую терпеть не могут из-за крепко вбитой с самых пеленок глобальной экологической идеи о «святоприродности».

Куафер — продолжаем отвлекаться все дальше и дальше — с самого начала знает, что его работа как раз и состоит в нарушении законов экологии. А ее главный закон прост и требует от человека стремиться к максимальному и по возможности полному сохранению всего живого, что есть во Вселенной. Идея эта подобна древней библейской заповеди «Не убий». Можно даже сказать, сильно огрубляя и пренебрегая целым морем нюансов, что «святоприродность» есть не что иное, как расширенное толкование этой заповеди. Точно так же, как и заповедь «Не убий», «святоприродность» постоянно нарушается в иногда очень понятных, а иногда очень расплывчатых целях, диктуемых пользой для главного вида — человека. Попытки ее абсолютного применения смогли бы нанести человечеству еще больше вреда, чем попытки абсолютной верности библейской заповеди, когда враг убивает твою жену, а ты сидишь сложа руки и со стонами талдычишь себе под нос молитвы и священные тексты поучений о смертном грехе убийства. Куафер, суть работы которого — менять одну биосферу на другую, принципиально не может следовать идее «святоприродности» ни в абсолютном, ни в практическом смысле. И в этом состоит главная сложность его работы.