Николай Гацунаев - Звездный скиталец

— Попомните мои слова, — игнорируя шефа, обратился он к Эльсиноре. — Филантропия до добра не доводит. Вам она тоже выйдет боком.

— Типун вам на язык, Дюммель! — рассмеялся Симмонс, но немец уже захлопнул за собой дверь. — Пророк нашелся!

Худакь-буа вонзил лопату в землю и, не спеша, развязал бельбог — широкий поясной платок, в который за неимением карманов были завернуты два куска черствой лепешки. Расстелил платок на поросшем травой берегу арыка и, приложив к бровям заскорузлую, в буграх мозолей ладонь, поглядел на дорогу. Пустынная, она просматривалась до самого кишлака Кыркъяб, утопавшего в лучах знойного полуденного солнца. В прозрачном золотистом мареве мерно колыхались плоские крыши глинобитных домиков, кроны вековых карагачей, ярко отсвечивал облицованный голубыми изразцами купол мечети.

— Не торопится Якыт, — вздохнул Худакь-буа. — Видать, что-то ее задержало.

Он опустился на траву, вытянув ревматически хрустнувшие ноги, обмакнул лепешку в мутную, кофейного цвета воду арыка и стал медленно жевать беззубыми челюстями. Укоренившаяся с годами привычка думать вслух оставляла его лишь когда рот был занят едой, или под языком покоилась очередная порция жгучего ядовитого насвая.[26]

«Совсем из ума выжила старуха, — размышлял он, вяло перекатывая во рту неподатливо жесткий кусок. — Вроде бы и лет немного, сорока еще нет, а уже память теряет. И то сказать: семерых детей похоронила. Один Джума и выжил. Любая женщина голову потеряет. Якыт еще молодчина — и по дому управляется, и коровенку содержит, и к сыну в Ургенч нет-нет да выберется. А от Кыркъяба до Ургенча три таша[27] идти, не меньше, Да еще не с пустыми руками: загара[28] напечет, гекберекь.[29] Балует парня. Не сладко Джуме живется. Жаббарбий — зверь лютый, даром, что из нашего кишлака родом. Еле упросил я его Джуму на службу принять. Взять-то взял, зато три шкуры дерет с бедняги. Едва на хлеб себе зарабатывает парень. Уйти бы, да некуда».

Лепешка наконец поддалась. Старик разжевал ее деснами, проглотил. Окунул в воду второй кусок. От него в разные стороны прыснули мелкие рыбешки.

— Кишь! — запоздало цыкнул на них Худакь-буа. Ишь, обрадовались, божьи созданья!

Поколебавшись, отломил кусочек хлеба и, размельчив, бросил в воду. Мутная поверхность забурлила крохотными водоворотами: сотни рыбешек тотчас вступили в сраженье за хлебные крошки. Старик некоторое время наблюдал за ними, потом вздохнул и покачал головой:

— Ну чем не люди? Так и норовят друг у друга кусок изо рта вырвать!

— С кем ты разговариваешь, ата?

Старик вздрогнул и с неожиданным проворством вскочил на ноги.

— Я пир им![30]

Перед ним, весело улыбаясь, стоял Джума.

— Как ты меня испугал, сынок. Думал, сердце лопнет от страха.

Только теперь Худакь-буа обратил внимание на то, как одет его сын. На Джуме красовалась нарядная чустская тюбетейка, под новеньким шелковым халатом была надета белоснежная батистовая рубашка, просторные темно-синие шаровары ниспадали на голенища начищенных до блеска хромовых сапог.

Мысли одна невероятнее другой метались в его голове, бросали то в жар, то в холод. Что могло произойти с сыном? Откуда у него эта дорогая одежда? Одни сапогв — целое состояние. Это у нищего-то фаэтошцика?..

— Сынок, — почему-то шепотом позвал Худакь-буа.

— Да, ата?

— Что с тобой стряслось?

— Со мной? — удивился Джума. — Ничего, а что?

— У тебя такая одежда… — Старый дехканин с трудом подбирал слова. — У Жаббарбия и то такой нет.

— А-а… — Джума рассеянно оглядел себя и пожал плечами. — Одежда как одежда.

— Подумай, что ты говоришь, сынок! — встревожился Худакь-буа. — Откуда она у тебя?

— Купил.

— Где? На какие деньги?

Некоторое время Джума недоуменно смотрел на отца и вдруг хлопнул себя по лбу и расхохотался.

— Как же я сразу не сообразил?.. Ты же ничего не знаешь!

— Откуда у тебя столько денег, Джума? — строго спросил старик.

— Успокойся, ата, — Джума взял отца за руку. — Я тебе все расскажу. А сейчас давай поедем домой.

— Поедем? — поразился Худакь-буа. — На чем?

— На нашем фаэтоне. Вон он стоит на дороге.

У придорожного тополя действительно виднелся щегольской фаэтон. Конь гнедой масти, то и дело встряхивая головой, щипал траву.

Не веря своим глазам, Худакь-буа подошел к экипажу, недоверчиво провел ладонью по конской гриве.

— Садись, ата! — Джума похлопал по сиденью.

— Скажи, Джума, — спросил старик, когда они уже подъезжали к кишлаку. — Ты нашел клад?

— Еще какой! — Джума улыбнулся и легонько подхлестнул иноходца. — Я судьбу свою встретил.

Час от часу не легче! Старик чуть не вывалился из фаэтона.

— Встретил судьбу?

— Да, ата.

— Как поживает твой грум?

— По-моему, нормально. А что?

Они стояли на вершине невысокой горы, глядя вниз на гигантскую излучину реки, стремительно катившей мутные воды на север, к Аральскому морю. Противоположный берег едва угадывался в голубоватой дымке расплывчатыми очертаниями Султанваисдага. Там, дальше на восток начиналась пустыня Кызылкум — раскаленные солнцем барханы, белесые пустоши солончаков, похожие на лунный пейзаж, мертвые горные кряжи. Оттуда, с востока, дул горячий ветер, и даже необъятная гладь Амударьи не смягчала его обжигающего дыхания.

— Слишком много времени ты уделяешь ему последнее время. Пожалуй, даже больше, чем мне. Разве не так?

— Так. — Она встряхнула головой, отбросила с глаз золотистую прядь. — Ты как всегда прав. Мне доставляет удовольствие лепить из него человека.

— Лепить? — усмехнулся Симмонс.

— Ну, назови это как-нибудь по-другому. Кстати, знаешь, чем он сейчас занят? Изучает двойную итальянскую бухгалтерию.

— Даже так?

Она кивнула, продолжая смотреть куда-то вдаль.

— На кой черт она ему?

— Не скажи! Скоро у него будет свое дело.

— Дело? — Симмонс присвистнул. — Какое, если не секрет?

— Фаэтонхона. Я решила помочь ему стать на ноги.

— А этот, как его? Жаббарбий?

— Пойдет работать к Джуме.

— Ты уверена?

— А что ему останется? Пятница его на корню купит.

— Какая еще пятница?

— Не какая, а какой. Джума. Я правильно перевела это слово?

— Правильнее некуда. Только учти, Жаббарбий его в два счета сожрет, твоего Пятницу. Это тебе не Робинзон Крузо.

— Поживем, увидим, — пожала плечами Эльсинора.

Симмонс испытующе посмотрел на нее, но промолчал.