Василий Гигевич - Помни о доме своем, грешник

…Будто по сену, которое отец привез недавно на санях во двор и опрокинул на белый снег огромной, не обойти, копной…

Где все это?

…Я не про отца и мать, здесь уже ничего не вернешь и ничего не исправишь, я о другом: о тишине и успокоенности, которыми когда-то была наполнена душа, о тех запахах, которые сейчас исчезли, запах холодного вечернего воздуха и отливающего синевой стылого хрустящего снега, запах весенней оттаявшей земли, по которой легко, сами собой, безо всякого усилия, несут босые ноги, и здесь же рядом совсем иной запах остывающей осенней земли, из которой люди выбирают картофель…

Куда исчезла та яркая, что аж в глазах рябит, зелень деревьев и такая же пестрота луга? Куда исчезла глубокая синева бездонного манящего неба, в которое почему-то хочется смотреть и смотреть? Куда исчезла нежная красота девичьего лица, далекая и недоступная, от которой трепетала душа?

Неужели наши познания, наша технизированно-урбанистическая деятельность сводится лишь к тому, чтобы загубить в себе это чувство красоты и единства мира?

Я часто вспоминаю озабоченного Олешникова, который, кроме хлопот у сверхнового микроскопа, ничего не успевал увидеть и услышать: ни жены, ни сына, которые жили сами по себе, со своими заботами и хлопотами, как живут многие жены и сыновья ученых; часто думаю о судьбе Лабутьки — полысевшего, так занятого раскопками, что даже не успел заметить, когда и как жена влюбилась в режиссера-гения… Я начинаю догадываться, что, кроме науки и техники, без которых мы не можем обойтись, в нашей жизни должно присутствовать и еще что-то, о чем мы никогда не должны забывать.

Возможно, мы ошибались, однако, как говорил Олешников, другого случая для поисков у нас и быть не могло… Все было почти так же, как в незнакомом глухом лесу, когда выйдешь на развилку дорог, а впереди ночь и потому единственное спасение — идти по одной дороге, которая хоть куда-нибудь да выведет: к людям, к теплу и жилью — или где-нибудь потеряется, растворится, уткнувшись в гнилое болото, как это часто бывает с лесными дорогами.

Однако так или иначе, а все же это движение — намного лучше топтания на месте в раздумье посреди дороги или неподвижного сидения под сосной.

Иного выхода у нас и в самом деле не было, ибо ночь настигала неумолимо…

Смеркает. Мягкое солнце, висящее над Житивкой, освещает все вокруг мерцающим холодновато-прозрачным светом, от которого все становится словно росой облитое: и трава на лугу, и верхушки сосен в лесу, и близкие кусты ольхи, и далекие крыши житивских хат. И все это сейчас — как и крик чибиса, который мечется в синеве, как и темная лента воды в Житивке, как и прозрачное чистое голубое небо, — все это неожиданно напоминает мне те дни, когда я, счастливый, сидел на этом же берегу с удочкой, которую отец смастерил на скорую руку, и мечтал поймать загадочную огромную рыбину…

Солнце садится за лес, и поэтому мне пора вставать и идти обратно той же дорогой, что и сюда: мимо кладбища, где есть знакомые холмики земли, мимо будки на берегу, огородами. Только теперь я воспринимаю все это не так: и школа, и речушка, и даже самое Житиво — все это для меня только намек на что-то такое, что мне необходимо то ли найти, то ли понять…

Так болит голова…

…То, что учил день за днем, год за годом, прочно впиталось в меня, и сейчас я не просто знаю, но даже ощущаю, что я — всего лишь восемьдесят процентов воды, пять литров крови, я — вместилище сердца, легких, мышц, клеток… Я ощущаю, что я — скопление различных полей: ядерных, молекулярных, электрических, электромагнитных… Чувствую, что я — вместилище просмотренных фильмов и спектаклей, прочитанных книг и журналов, повстречавшихся ранее людей, прослушанных речей, порой одинаковых, а порой и противоположных, однако и те и другие речи меня сейчас не трогают.

И еще я — вместилище адаманов.

И неужели это — все, неужели во мне ничего больше нет?..

И если это так, то куда и зачем мне сейчас идти? Зачем, подскажите, те просмотренные фильмы и спектакли, прочитанные научные книги и журналы?..

Как ни вглядываюсь в зелень травы, в заречный бор, в далекое Житиво, как ни вслушиваюсь в крик чибиса, я не могу войти в житивскую заторможенность и тишину, в этот покой, в котором, будто за надежной стеной, упрятан тот мир, в котором когда-то я появился и вырос и из которого сам, по своей воле и желанию ушел…

Родину, как и мать, как и отца, не выбирают…

Это дается нам наперед во имя того, чтобы мы сохранили в душе своей и передали детям своим. И жестоко отмщается предательство — холодом и отчаянием наполняется душа человека, предающего Родину, дом, отца, мать…

Кому и что предал я?

В противоречивом огромном мире, в поисках виновных, стремясь найти оправдание своему предательству, можно доказать все, что угодно: существование адаманов, человеческую слабость, его смертность и даже никчемность. Видимо, это легче всего — обвинить своих малограмотных родителей, которые молча пустили в мир, так и не дав надлежащего образования, так и не научив, как добывать легкий хлеб, можно обвинить во всех бедах глухое Житиво, спрятавшееся посреди болот и лесов вдали от шумных городов, наконец, можно даже обвинить маленькую, рукой на карте закроешь, Беларусь, отвечая, что где-то есть более сильные и более культурные народы, где все краше, вкуснее и веселее…

Однако же не следует забывать, что можно показать и доказать силу человека, его красоту и величие. Каждому из нас рано или поздно приходится выбирать, за кого он борется, во имя чего появился на этот свет!

Видимо, трагедия моя, как и Олешникова, как и Лабутьки, что мы захотели остаться в стороне, мы надеялись прожить без выбора. Молчаливые, озабоченные только собой и своими личными проблемами, мы верили, что Ее Величество Наука — выше всего, выше человека.

Выше человека…

Человек — не Бог, он может быть слабым, его можно заставить плакать, его можно даже обмануть, доказывая пользу и выгоду существования адаманов, однако я верю, что когда-нибудь он бросит вызов всему грязному и ничтожному, что пристает к нему.

…Ибо человек бросает вызов даже самой смерти.

Выход наш не в том, чтобы еще с детства ощутить и осознать свою ограниченность как во времени, так и в пространстве, может, вся деятельность адаманов как раз и сводится к тому, чтобы люди все время, днем и ночью, боялись этой ограниченности, а в том, чтобы отважиться бросить вызов тому неизбежному, непреодолимому и мрачному, что все время наваливается на человека, начиная с его первого крика».

Раздел второй