Филип Фармер - Темные замыслы

— Знаки Моната и Фригейта весьма похожи, — отметил Бартон.

По его просьбе Казз нарисовал ему символы всех членов команды. Больше ни один не напоминал другой.

— А ты помнишь знак Льва Руаха?

Казз сделал рисунок и протянул его Бартону. Тот ощутил разочарование: символ Руаха отличался от знаков Моната и Фригейта. Ничто не подтверждало зародившихся в нем подозрений.

Шагая сейчас по палубе, Бартон размышлял, почему он надеялся, что эти знаки будут похожи. Что-то мелькало у него в подсознании, неясное и туманное; он никак не мог уловить смысла. Между этими тремя людьми существовала связь, пока недоступная его пониманию.

Ладно, хватит размышлять, пора действовать!

У порога каюты валялся белый ворох одежд. Бартон перешагнул через него, вошел и коснулся мускулистого плеча. Казз тотчас открыл глаза.

— Пора?

— Пора.

Казз вышел на палубу и помочился через борт. Бартон зажег фонарь. Они спустились по сходням на причал и пошли вдоль берега к стоявшей неподалеку пустой хижине. В темноте они пропустили ее, повернули обратно и сразу же наткнулись на стену. Перешагнув порог, Бартон прикрыл за собой дверь. Возле каменного очага лежали дрова и стружка, принесенные вчера Каззом. Через минуту запылал огонь. Казз уселся рядом на плетеный бамбуковый стул и закашлялся от дыма: тяга была слабой.

Погрузить Казза в гипнотический транс не составляло труда. Многие годы неандерталец служил Бартону одним из подопытных объектов, на котором временами он демонстрировал свои способности гипнотизера. При этом всегда присутствовали Монат и Фригейт. Интересно, нервничали ли они? Если да, то оба очень искусно скрывали свое волнение.

Бартон вернул Казза к тому моменту, когда за завтраком он объявил, что у Спрюса на лбу нет метки; затем воспоминания неандертальца были направлены на хижину Моната. Здесь Бартон наткнулся на первое сопротивление.

— Ты сейчас в хижине?

Казалось, Казз обратил свой взгляд в прошлое.

— Я — в дверях.

— Входи!

Могучее тело едва дрогнуло.

— Не могу, Бартон-нак!

— Почему же?

— Не знаю.

— Тебя что-то пугает в хижине?

— Не знаю.

— Тебя предупредили, что в хижине опасность?

— Нет.

— Тогда ничего не бойся. Ты же храбрый человек, Казз, верно?

— Ты меня хорошо знаешь, Бартон-нак…

— Тогда почему ты не входишь?

Казз дернул головой.

— Я не понимаю, но что-то…

— Что же?

— Что-то… что-то говорит мне… не могу вспомнить.

Бартон прикусил губу. Горящие дрова зашипели и затрещали.

— Кто с тобой говорит — Монат? Фригейт?

— Не знаю.

— Думай.

Лоб Казза взмок. Пот ручьями лил по его лицу. Вновь затрещали дрова. Бартон улыбнулся.

— Казз!

— Да?

— Казз, там в хижине Бест, она кричит. Слышишь?

Казз дернулся вперед, оглядываясь по сторонам, его глаза широко раскрылись, ноздри трепетали, губы дрожали.

— Я слышу ее! Что случилось?

— Казз, в хижине медведь, он сейчас нападет на Бест! Хватай копье! Убей его! Казз, спасай Бест!

Казз вскочил, его руки сжимали воображаемое копье, он прыгнул вперед. Бартон еле успел ускользнуть в сторону. Неандерталец споткнулся о стул и упал лицом вниз.

Бартон нахмурился, опасаясь, что от удара его подопечный может выйти из транса.

— Казз! Ты в хижине! Здесь медведь! Убей его! Убей, Казз!

Со страшным рычанием Казз схватил обеими руками копье-призрак и вонзил его во врага.

— Э-эй! Э-эй! — казавшийся бессвязным поток звуков рвался из его глотки, но Бартон уже давно знал этот язык — хриплую нечленораздельную речь, рожденную на заре времен.

— Я-Человек-Который-Убил-Длиннозубого! Умри-Спящий-Всю-Зиму! Умри, но запомни меня! Умри!

Бартон громко крикнул:

— Казз! Он убежал! Медведь убежал из хижины! Бест спасена!

Неандерталец остановился, сжимая свое копье. Он стоял прямо, оглядываясь по сторонам.

— Казз, прошло несколько минут. Бест уже ушла. Ты снова в хижине. Тебе нечего бояться. Ты вошел, и здесь нет ничего страшного. Кто тут с тобой?

Лицо неандертальца успокаивалось, свирепое выражение исчезло. Он тупо уставился на Бартона.

— Кто? Ну, конечно, — Монат и Пит.

— Очень хорошо. Кто с тобой заговорил первым?

— Монат.

— Повтори мне, что он сказал… что он говорит.

— Монат говорит: «Казз, забудь все, что было в этой хижине. Мы немного побеседуем, потом уйдем, и ты забудешь, что был здесь и о чем мы говорили. Если кто-нибудь тебя об этом спросит, ты ответишь, что не запомнил ничего. И ты не солжешь, потому что все, о чем мы сейчас говорим, уйдет из твоей памяти. Понял, Казз?»

Неандерталец кивнул.

— «Ты забудешь, Казз, еще об одном. О том дне, когда ты первый раз заметил, что у меня и Фригейта нет знаков. Ты еще помнишь это?»

Неандерталец покачал головой.

— «Нет, Монат».

Потом он облегченно вздохнул.

— Кто вздохнул? — спросил Бартон. — Ты?

— Фригейт.

Да, несомненно, это был вздох облегчения.

— Что еще говорит Монат?

— «Казз, ты помнишь, я велел передавать мне все, что рассказывает Бартон о встрече с таинственным человеком, этиком?»

— А-а-а! — протянул Бартон.

— «Ты помнишь об этом, Казз?»

— «Нет».

— «Правильно. Потом я велел тебе забыть об этом приказе. А сейчас вспомни! Ты помнишь, Казз?»

На несколько минут воцарилось молчание. Затем неандерталец вздохнул.

— «Да, сейчас помню».

— «А теперь скажи, Казз, говорил ли тебе Бартон об этом этике? Или о ком-нибудь еще — мужчине или женщине, кто утверждает, что он — один из вернувших нас к жизни?»

— «Нет, никогда Бартон-нак ни о чем подобном не говорил».

— «Если когда-нибудь он заговорит об этом, ты должен прийти ко мне и все рассказать. Ты понял меня?»

— «Да, Монат».

— «Если тебе не удастся увидеться со мной, если я вдруг умру или отправлюсь путешествовать, ты должен все рассказать Фригейту или Льву Руаху. Понял меня?»

— Руаху тоже! — еле выдохнул Бартон.

— «Да, понял. Вместо тебя передам Питеру Фригейту и Льву Руаху».

— «Рассказывать можно лишь тогда, когда никого нет рядом. Никто не должен подслушать. Понял?»

— «Да».

— «Прекрасно, Казз! Замечательно! Сейчас мы выйдем отсюда, и когда я дважды щелкну пальцами, ты забудешь об этом разговоре».

— «Я понял».

— «Казз, и еще ты… О-о! Нас кто-то зовет. Времени не осталось, пошли!»

Бартон прекрасно понял подоплеку оборванной фразы. Монат собирался внушить Каззу другую версию событий в хижине на случай расспросов. Но, к счастью для Бартона, его прервали — ведь если бы у Казза была правдоподобная история, то не возникло бы никаких подозрений.