Стивен Дональдсон - Подлинная история. Прыжок в столкновение.

Относительно «Подлинной истории» ответ был таков: и да, и нет. Да, работая над новеллой, я делал то, что и предполагалось: принял идею «Энгуса» по той простой и самодостаточной причине, что она ко мне пришла, и последовал за ней туда, куда эта идея меня повела, вместо того, чтобы попытаться заставить ее служить моим целям. Но нет, я не сделал все для того, чтобы в художественном отношении произведение достигло как можно более высокого уровня.

Так и вышло, что на протяжении последующих двух лет я снова и снова переписывал «Подлинную историю», пропустив ее через мой текстовый процессор самое меньшее шесть раз. Теперь основное внимание уделялось Мори и Нику – мне хотелось сделать их образы живее и ярче. Но со временем эти потуги привели меня к заключению о полнейшей моей неспособности создать историю на базе архетипа. Оценивая результат, исходя из первоначальных намерений, я должен был признать свою затею провалившейся. Образ Энгуса захватывал меня настолько, что мне просто не удавалось заставить себя увидеть в Мори и Нике равно значимые персонажи. В том, что можно назвать пространственными рамками повествования, для них не хватало места.

(И снова он был здесь: ключ к третьей, неосознанной причине моего недовольства. Но я опять не разглядел правду.)

К счастью, от окончательной убежденности в том, что «Подлинная история» обречена на художественную несостоятельность, меня уберег психологический феномен, который доктор Ху именует «латеральным мышлением». Если перед вами маячит неприступный утес, а сзади вас настигает неодолимое чудовище, надо улепетывать в сторону. В соответствии с данным изречением я принялся спрашивать себя не «Что не так в моей новелле?», а «Что было не так в изначальном замысле?»

И то сказать, что? Некий огрех лежал прямо-таки на поверхности. «Подлинная история» основывалась лишь на одной идее, тогда как лучшие мои книги произрастали в основном из двух. Стало быть, проблема заключалась в отсутствии второй идеи.

Однако по существу как раз «Подлинная история» являлась второй идеей, а вовсе не первой. И когда я соединил ее с другой, добрых двадцать лет подспудно жившей в моем сознании, меня прорвало.

Подлинная история, однако, заключалась в том, что Энгус никогда не жаловался на обвинение. Он ни словом не помянул о наличии предателя в Службе безопасности, не предпринял ни малейшей попытки защититься и, по большей части, выказывал полное равнодушие к своей участи. Узнав, что «Красотка» будет разобрана на запчасти, Энгус впал в неистовство, однако не помешал Нику и Мори исчезнуть. Так или иначе, на это у него отваги хватило.

При всем его страхе перед заключением, он, по сути сам подписал себе приговор: оставаться в тюрьме, пока не сгниет.

Так заканчивается «Подлинная история». Разумеется здесь нет указаний на то, что события получат дальнейшее развитие еще в четырех новеллах – не говоря уж о том, что они получат эпическое осмысление в Вагнеровском духе, приобретя масштабность, размах и претенциозность, сопоставимые с таковыми «Хроник Томаса Ковенанта». А причина заключается в том, что источником данного цикла новелл послужила пластинка с записью оперы Вагнера «Сумерки богов». Таким образом, в действительности все началось на исходе 1966 года.

Нельзя сказать, что приобретя в сентябре 1966 года, эту пластинку, я впервые соприкоснулся с музыкой Вагнера вообще, однако то было мое первое знакомство с произведением из оперного цикла «Кольцо Нибелунга», знакомство, заставившее меня настолько быстро, насколько позволяло состояние моих финансов, приобрести записи остальных трех опер этого цикла – «Золото Рейна», «Валькирия» и «Зигфрид». В относительно короткий срок я уразумел, что обрел музыкальное alter ego – нечто вроде трансцендентального двойника. Волшебство Вагнера стало для меня источником вдохновения. По правде сказать, кое-какая литературная техника, примененная в «Хрониках Томаса Ковенанта», представляет собой экстраполяцию Вагнеровских музыкальных идей. И содержание «Кольца», а особенно «Сумерек богов» и «Валькирии», тронуло меня, пожалуй, сильнее любой другой истории, с какой мне случалось познакомиться.

Вскоре моя влюбленность в Вагнера вылилась в намерение написать цикл новелл, основывающихся на его эпосе.

Разумеется, в концептуальном, а не в буквальном смысле. Я не собирался пересказывать историю Вотана, обреченного на борьбу за сохранение могущества богов перед лицом угрозы, исходящей от великанов, гномов и людей. Нет, мне хотелось создать аналогию, позволяющую раскрыть ту же тематику и проблематику через образы сотворенные мною. Особенно зачаровывал меня сам Вотан, открывший, что понимание природы его могущества ведет к уничтожению и этого могущества, и его самого, и всего того, что за ним стоит. Более того, понимание природы собственного могущества заставляет его возжелать собственной гибели.

Но идея оставалась полностью и совершенно статичной до 1987 года., когда я сообразил, что использование «Подлинной истории» в качестве отправной точки для дальнейшего повествования откроет передо мной возможность скорректировать несоответствие первоначального замысла и его художественного воплощения. В случае развития темы новеллы в нескольких последующих произведениях относительный дисбаланс ролей превращался из недостатка в достоинство. Ведь как раз здесь и коренилась третья, неосознанная причина моего недовольства «Подлинной историей» – подспудное ощущение того, что работа осталась незавершенной и не может быть завершена без катализатора в виде второй идеи.

Из окончания «Подлинной истории» взаимосвязь эпоса Вагнера с судьбой Энгуса отнюдь не явствует. Пожалуй, в этом заключается единственное извинение тому, как много времени потребовалось мне, чтобы понять: Вагнер и Энгус нуждаются друг в друге. К счастью ли, нет ли – в зависимости от того, как отнестись к данному послесловию, – я не могу растолковать названную взаимосвязь без обращения к некоторым особенностям «Кольца».

В общем же плане оперный цикл Вагнера повествует о том, как боги были низвергнуты силой горестного проклятия и героического самопожертвования.

Над миром, в котором люди являются слабейшими и наименее дееспособными из населяющих его существ, горделиво властвуют боги (Вотан, его жена Фрика, богиня семьи и плодородия, Доннер – бог грома, Фро – бог света, Локи – бог огня, и Фрейя – богиня жизни), хотя они вовсе не древнейшие и не могущественнейшие силы в этой Вселенной. И власть их не безгранична: она зависит от способности принудить к повиновению две обладающих магическими и творческими способностями расы – великанов (созидателей всего исполинского) и гномов (созидателей всего малого). И те, и другие жаждут низвергнуть богов, дабы занять их место. Побуждаемый властолюбием Вотан вырезал из Мирового Древа жезл, на котором запечатлел сделки и соглашения, призванные закрепить его господство, которое, таким образом, становится частью естественного порядка. Но поскольку его превосходство основано на могуществе и законе, а не на любви или доблести, это порождает негодование. Чтобы полностью обезопасить себя и богов, Вотан заключает договор с великанами, дабы те возвели для него неодолимую твердыню, Валхаллу. Он намеревается поселить там героев, чтобы те сражались за него и могли дать отпор любому покушению на его власть со стороны и великанов, и гномов.