Эдгар Берроуз - Пираты Венеры

Объятый думами, я вышел на верхнюю палубу башни и долго стоял один, глядя на волшебно светящиеся воды ночного Амтора и на таинственный Нубал. Ветер крепчал и вскоре достиг силы Ситорна — первого ветра, с которым я познакомился со времени прибытия на Венеру; начали вздыматься тяжелые валы, но я полностью ручался за корабль и за способность моих офицеров управлять им во всех обстоятельствах, так что я не был напуган растущей неистовостью Ситорна. И тут мне пришло в голову, что могут испугаться женщины, а затем вернулось то, что долго отсутствовало — мысли о Дуари. Возможно, она тоже испугалась?

Даже отсутствие повода есть хороший повод для мужчины, желающего видеть предмет своего увлечения. Но сейчас я внушил себе, что для встречи есть очень хорошая причина, и Дуари должна будет признать ее, потому что предлог продиктован заботой о ее здоровье. Таким образом, я спустился по трапу на вторую палубу с намерением посвистеть у двери Дуари, но, так как путь лежал мимо каюты Вилора, я решил использовать возможность посмотреть на своего пленника.

Ответом на мой сигнал было минутное молчание. Затем Вилор пригласил меня войти. Шагнув внутрь, я был поражен: рядом с Муско и Вилором сидел анган. Замешательство Вилора было очевидным, Муско весь побледнел, а птица-человек дрожал от страха. Что они были в замешательстве, меня не удивило, потому что для членов высшей расы было довольно необычно общение с кланганами. Но если они были в таком положении, то я — нет. Я был скорее склонен к негодованию. Положение вепайцев на борту «Софала» было весьма деликатным и полностью зависело от того, насколько мы сумеем достойно выглядеть в глазах торанцев. В нашей команде их было большинство, и смотрели они на вепайцев, невзирая на усилия офицеров убедить их в равенстве всех на борту, свысока.

— Твоя каюта дальше, — сказал я ангану, — ты не должен здесь быть.

— Это не его вина, — сказал Вилор, когда птица-человек ушел. — Муско, как это ни странно, никогда не видел ангана, и я позволил ему удовлетворить любопытство. Извини, если это неправильно, в этом виноват только я.

— Конечно, — сказал я, — это несколько меняет дело, но думаю, что лучше было бы, если бы пленный посмотрел на кланганов на палубе, когда они там. Я разрешаю ему завтра это сделать.

Обменявшись еще несколькими фразами с Вилором, я оставил его вместе с пленником и двинулся к следующей каюте, в которой помещалась Дуари, и эпизод с анганом выветрился из моей памяти почти мгновенно, освободив ее для более приятных мыслей.

В каюте Дуари горел свет, и я просвистел перед ее дверью, гадая, пригласит она меня войти или откажется принять. Сначала ответа не было, и я уже решил, что Дуари не желает меня видеть, как вдруг услышал ее мягкий тихий голос, приглашающий войти.

— Вы очень настойчивы, — сказала она, но в ее голосе было куда меньше неудовольствия, чем во время последнего разговора.

— Я пришел узнать, не боитесь ли вы шторма, и успокоить, что опасности нет!

— Я не боюсь, — пожала плечами Дуари. — Это все, что вы хотите сказать?

Это было очень похоже на просьбу удалиться.

— Нет, — уверил я ее. — Не только.

Она подняла брови:

— Что же еще? Не то ли, что я уже слышала?

— Возможно, это, — согласился я.

— Не надо, — предостерегающе подняла она руку.

Я подошел ближе.

— Посмотри на меня, Дуари, открой глаза шире и посмотри, а теперь скажи мне, что тебе не нравятся мои объяснения в любви!

Ее глаза опустились.

— Я не должна слушать, — прошептала она и приподнялась, должно быть, желая уйти.

Я был пьян от любви, ее присутствие горячило мне кровь, я схватил ее за руку, притянул к себе и покрыл ее губы поцелуями. Вдруг она с усилием отстранилась, и я увидел перед собой кинжал.

— Вы правы, — сказал я. — Бейте! Я сделал непростительное! Единственное извинение — моя большая любовь, она сметает разум и гордость!

Ее кинжал дрожал.

— Не могу! — воскликнула она и выбежала из комнаты.

Я вернулся к себе в каюту, кляня себя за грубость и опрометчивость. Не могу понять, как решился я на такое непростительное, с точки зрения Дуари, действие? Я обвинял себя, но в то же время не мог забыть эти чудесные губы, такие нежные и девственные, и чувствовал все-таки, что раскаяния в моих мыслях маловато.

Лежа в кровати, я еще долго не спал, думая о Дуари, вспоминая все, что произошло между нами. Я чувствовал, что в ее возгласе: «Я не должна слушать!» таится скрытое значение. Я думал о том, что она не приказала меня убить и сама этого не сделала. Ее «Не могу!» прозвучало для меня почти как объяснение в любви. Разум говорил мне, что я безумен, но и в безумии для меня была радость.

В течение ночи шторм все возрастал и достиг такой страшной силы, что вой ветра и дикая качка заставили меня проснуться задолго до рассвета. Мгновенно вскочив, я выбежал на палубу, где меня чуть не сдуло ветром. Огромные валы вздымали «Софал» ввысь для того, чтобы в следующую минуту низвергнуть его в бездны глубин.

Корабль яростно бросало, иногда огромная волна перехлестывала через борт и проносилась по главной палубе, а с правого борта маячила темная громада земли, которая казалась намного ближе, чем вечером. Ситуация была опасной.

Я зашел в рулевую кабину и нашел там Хонана и Ганфара, рядом с ними был рулевой. Они очень боялись близости земли. Откажи машины или рулевое устройство на несколько минут, и нас немедленно выбросит на берег. Я приказал им оставаться на месте и помчался к каютам второй палубы поднимать Кирона, Камлота и Зага.

У основания трапа, на второй палубе, я заметил, что дверь каюты Вилора открывалась и закрывалась в такт качке корабля, но не придал этому значения, торопясь разбудить лейтенантов.

Сделав это, я побежал в каюту Дуари, думая, то она встревожена качкой корабля и ревом ветра. К моему удивлению, дверь ее каюты также болталась, не запертая изнутри.

Что-то возбудило мои подозрения, возможно, тот необычный факт, что каюта оказалась незапертой в такую качку, когда волны захлестывали палубу. Быстро шагнув внутрь, я зажег свет и осмотрел комнату. Ничего плохого, за исключением того, что дверь внутренней комнаты также была распахнута и болталась на петлях. Я был уверен, что внутри никто не мог спать при таком скрипе и грохоте, производимом дверями. Но, может быть, Дуари настолько испугана, что не может встать и закрыть их.

Я шагнул во вторую внутреннюю каюту и громко позвал ее. Ответа не было. Я позвал снова и громче — молчание было мне ответом. И тут я заволновался. Войдя в помещение, я зажег свет и взглянул на кровать. Она была пуста! Но в дальнем углу лежало тело человека, который должен был стоять на страже у ее дверей.