Джон Варли - Демон

— А для Адама я, по-твоему, хорошая мать?

— Думаю, ты пытаешься ею быть, и это разрывает тебе сердце.

Робин вернулась к столу, вытащила стул и уселась на него задом наперед. Потом сложила руки на столе и посмотрела на Криса.

— Ты хороший, Крис, но не идеальный. Я рассказывала тебе, что чуть не убила его, когда родила. Возможно, тебе будет трудно понять. Если бы я и правда его убила... убийцей я бы себя не почувствовала. Я просто сделала бы то, что полагалось. А когда я оставила ему жизнь, то разрушила себя политически, социально... да почти во всех отношениях. И прошу тебя поверить — все это на мое решение не повлияло.

— Я верю. Мнение других тебя всегда мало волновало.

Робин усмехнулась — и на миг стала девятнадцатилетней.

— Вот за это спасибо. И все же какое-то время мнения сестер были крайне для меня важны. Наверное, ты плохо меня знал. Но, когда он вышел из моей утробы на воздух, я хорошенько на себя посмотрела. И до сих пор постоянно это делаю.

— Ты его любишь?

— Нет. Я чувствую к нему сильнейшую привязанность. И умру, защищая его. Мои чувства к нему... «двойственны», Крис, — нет, не то слово. Быть может, я все-таки его люблю. — Она снова вздохнула. — Но он не разрывает мне сердце. Я примирилась с ним и — в нашей общей судьбе — буду ему хорошей матерью.

— Никогда в этом не сомневался.

Робин нахмурилась, затем пригладила волосы:

— Тогда я просто не понимаю.

— Робин, я вовсе не собирался его спасать, потому что даже представить себе не мог, что он в этом нуждается. — Лицо его ненадолго помрачнело. — Признаюсь, меня тревожит Искра.

— Она сама чуть его не убила.

— Это меня не удивляет. Она очень похожа на тебя в ее годы.

— Я была подлее. Разница между мной и Искрой в том, что я бы его все-таки убила. А она — нет. Не убила же она его просто потому, что на самом деле и не хотела. Искра специально выбрала такое время, когда я точно ее застану. Она просто показывала мне свою боль и проверяла, действительно ли я ее остановлю.

— Думаешь, теперь она для него не представляет угрозы?

— Абсолютно уверена. Искра дала слово. А ты же помнишь, как для меня важна была клятва? Нет, у меня точно кишка была тонка по сравнению с нею. — Потянувшись к свече в центре стола, Робин сдвинула ее вбок. — Может, ты все-таки скажешь, почему он тебе так нужен?

— Потому что я его отец. — Крис перевел дыхание. — Я исхожу из незнания. Мне неизвестно, что представляет собой ковенская семья. Я не знаю, как это бывает, когда кругом одни женщины. Вы вступаете в браки? Сколько у ребенка родительниц? Две?

Робин немного подумала, затем скривилась:

— Давным-давно я говорила об этом с Габи, и она рассказала мне про гетеросексуальные обычаи. В конце концов я пришла к выводу, что два жизненных стиля не так уж и различны. Примерно тридцать-сорок процентов из нас составляют пары, и все у них бывает нормально. Большинство остальных пытаются взять на себя жизненное обязательство, но через несколько лет все у них идет прахом. Около десяти процентов полностью отделяют сексуальную жизнь от семейной, имеют случайных или периодических любовниц и этим довольствуются.

— Родители-одиночки, — задумчиво произнес Крис. — Там, где я жил, уровень разводов держался где-то на семидесяти пяти процентах. Но я говорю о моем воспитании, моих представлениях о... о том, что хорошо и что плохо. А представления эти подсказывают мне, что отец несет ответственность за своих детей.

— Как тогда насчет Искры? Она тоже твоя дочь.

— Я боялся этого вопроса. Она уже не ребенок. Но она по-прежнему моя частичка, и я буду делать для нее все, что следует.

Робин рассмеялась.

— Только не скрипи так зубами, — сказала она. — А то я начну сомневаться, серьезно ли ты говоришь.

— Признаюсь, это будет нелегко.

— Напрасно беспокоишься. Искра — все, что угодно, но только не что-то конкретное. Впрочем, если оставить на минутку и убрать в стол твое замечание насчет того, чтобы делать для Искры «все, что следует», чем бы это «все» ни было... то ты так и не сказал мне, зачем тебе нужен Адам. Просто потому, что ты его отец?

Крис развел руками и посмотрел, как они легли на стол — большие, натруженные и бессильные.

— Не знаю, могу ли я. — Тут он вдруг понял, что близок к слезам. — Меня мучили... сомнения. — Он указал на свои уши, длинные и остроконечные, полускрытые под пышными волосами. — Я просил этого и, кажется, получил. Теперь обратной дороги уже нет. Мы с Вальей... нет, Господи, не могу сейчас в это лезть. Даже начать не могу.

Закрыв лицо ладонями, Крис заплакал. Нет, невозможно — как же ей это объяснить?

Крис сам не знал, сколько он проплакал. Когда он поднял взгляд, Робин по-прежнему смотрела на него с любопытством. Она едва заметно ему улыбнулась, предлагая поддержку. Крис вытер глаза:

— Я чувствуют себя обманутым. У меня был Змей, и я страстно его люблю. Я люблю титанид. Однажды я сам таким стану.

— Когда?

— Я и сам не знаю. Процесс для меня загадочный. Все это продолжается уже долгое время и начинает становиться болезненным. Полагаю, процесс мог бы завершиться сейчас, и я навсегда застрял бы между человеком и титанидой. Понимаешь, Робин... ведь титаниды — не люди. Они и лучше, и хуже, они и похожи, и непохожи, но они не люди. Девяносто девять процентов меня хочет стать титанидой... чтобы не было так больно, как больно уже давно. Так что я могу понять Валью, а быть может — даже объяснить ей, почему я делал то, что делал. Но один навязчивый процент до смерти боится перестать быть человеком.

— Значит, это именно твое сердце рвется на части.

— По-моему, ты в точку попала.

— Адам — твоя связь с человечеством.

— Да. И я, между прочим, его отец — неважно, каким окольным путем это получилось.

Робин встала и снова подошла к стене. Крис взял свечу и последовал за ней. Свечу он поднял повыше, пока Робин нежно касалась чеканки по меди.

— Мне нравится, — сказала Робин.

— Спасибо.

— Сначала я не думала, что понравится, но с каждым разом нравится все больше. — Она аккуратно обвела очертания, двигая пальцем по беременному животу. Потом повернулась к Крису.

— А почему ты сделал меня беременной:

— Не знаю. Просто интуитивно.

— И ты оставил... — Робин положила ладони на свой живот — туда, где раньше была чудовищная татуировка — отвратительное, вызывающее, полное отчаяния граффити, выколотое самой же Робин еще непомерно гордым ребенком. Источник унес татуировку. Будто ее там никогда и не было.

— Тогда возьми его, — сказала Робин.

На мгновение Крис не мог понять, так ли он все расслышал.

— Спасибо, — сказал он затем.