Владимир Контровский - Саракш: Тень Странников

Бедный старикан, подумал Гай, вспомнив умное лицо Ноора и его глаза, усталые и грустные, как будто Аду Ноор знал что-то такое, чего не знали его юные слушатели, и о чём он хотел им рассказать – хотел, но опасался, боясь повредить и им, и себе. Теперь мы этого уже не узнаем, сказал себе Гай, а жаль…

Ресторанчик по утреннему времени был ещё пуст, только за столиком в углу лениво обнималась какая-то парочка – то ли так и не добравшаяся до постели, то ли расстающаяся после неё. Звучала тихая музыка – кажется, пандейские напевы, протяжные и щемящие; за стойкой Тону Малышка сосредоточенно протирала бокалы. Девушка она была приветливая и славная, её знал весь студенческий городок, а кое-кто даже пытался (и неоднократно) завлечь Тону на весёлые «вечерние игры». Малышка вроде бы была и не против – во всяком случае, на двусмысленные комплименты она отвечала милой улыбкой, – однако дальше дело не шло. На страже семейного очага бдительно стоял её муж, служивший охранником здесь же, в городке, – здоровенный парень звероватого вида, связываться с которым не хотелось никому. Он и сейчас сидел в зале, – наверно, уже сдал ночную смену, – и посмотрел на вошедшего Гая не слишком ласково.

Оценив его взгляд, Гай ограничился обращённым к Малышке нейтрально-вежливым «Доброе утро!» и попросил кофе и «что-нибудь укусить».

– Кофе хороший, – заметила Тону, подавая Гаю дымящуюся чашечку. – Настоящий, с Объединённых Островов.

А разве бывает ненастоящий кофе, подумал Гай, садясь за столик, откуда был виден экран телевизора, висевшего в углу. Хотя, говорят, раньше – до эры Покоя-и-Благоденствия – в Республике (а до этого – при диктатуре) пили какой-то хонтийский суррогат, который и кофе-то нельзя назвать. Раньше вообще много было такого, чего сейчас нельзя и представить – например, очереди или пустые полки в магазинах. Гай ничего этого уже не застал, он знал о революции только по рассказам старших, а рассказы эти были противоречивыми. Жаль всё-таки, вспомнилось ему, что исторического факультатива больше не будет – доцент Ноор умел рассказывать так, что верилось: да, так оно и было.

Засветился экран телевизора: заботливая Тону включила аппарат, невзирая на то, что в зале ресторанчика имелся только один зритель – томной парочке в углу ни до чего не было дела, а грозный муж Малышки смотрел только на свою шуструю жёнушку.

Зазвучали фанфары, и на телеэкране появились крупные буквы «Да здравствует День Единения, день мира на всём Саракше!». Ну да, конечно, ведь завтра праздник – самый что ни есть важный из всех праздников в Республике. Замелькали титры, а потом пошла хроника, которую Гай Заар видел не единожды: океан – панорама с борта самолёта, – заполненный знаменитыми белыми субмаринами Островной Империи. Только на этот раз «белые змеи» никому не угрожали: они выстроились бесконечными рядами в ожидании своего последнего погружения – по мирному договору между Республикой и Островной Империей обе стороны проводили масштабное сокращение своих вооружённых сил, и почти все подводные лодки айкров были затоплены в океане на большой глубине – это оказалось дешевле, чем резать их на металлолом. И Республика тоже выполняла принятые на себя обязательства – на экране возник тяжёлый дальний бомбардировщик, облепленный крохотными фигурками рабочих. Вспыхивали искры электросварки; на решётчатой стреле крана повис, раскачиваясь, мотор, отделённый от плоскости крыла. Лица военных и политиков, пожимавших друг другу руки; искренние улыбки (или казавшиеся искренними?), шасси противоатомного танка (со снятой башней) с прицепленным сзади многорядным плугом, пласты вспаханной земли, поднятые лемехами. И проникновенный голос диктора: «Наконец-то пришёл мир, отныне и навсегда, – живите, рожайте детей и не думайте о том, что светлый ясный день может смениться тёмной атомной ночью – этого не будет!».

Да, с этого и началась эпоха Покоя-и-Благоденствия, подумал Гай, прихлебывая кофе и глядя на экран телевизора. На разоренный материк, ещё не залечивший раны, нанесённые ядерной войной, хлынул поток заокеанских товаров и кредитов – инвесторы Благословенных Островов, не затронутых войной, накопили огромные средства и теперь охотно вкладывали их в экономику Хонти и бывшей Страны Неизвестных Отцов. Жизнь стремительно менялась к лучшему, и казалось, что всё плохое – войны, мятежи, нищета, – уже позади, и что теперь всё будет хорошо. Правда, при ближайшем рассмотрении благолепие не выглядело таким уж безукоризненным, но где и когда все люди были всем и всегда довольны?

Гай вспомнил свою прошлогоднюю поездку на Объединённые Острова – теперь это было возможно, хотя двадцатью годами раньше такое никому из обитателей материка не могло даже присниться. Он вспомнил чистый и упорядоченный мир спокойных и улыбчивых людей, называвших себя трудовниками или что-то в этом роде, точный перевод сделать было затруднительно; прекрасную природу Благословенных Островов и удивительное ощущение древности, органично вписавшейся в современность, – храмы Владыки Глубин (говорят, ему приносили человеческие жертвы) и этический кодекс островитян, совершенно непонятный жителям континента. Он вспомнил Айико Санатои, девушку-гида, сопровождавшую группу туристов с материка в поездке по островам, и то, как во время прощального вечера он с ней уединился под пальмами. С берега доносился мерный рокот прибоя, от Айико пахло цветами (а ему говорили, что от рыбоедов воняет рыбой). Гай был настойчив, и девушка, упорно сопротивлявшаяся (но не уходившая), вдруг обмякла и тихо сказала, чуть прикрыв раскосые глаза: «Я готова уступить тебе, потому что я чувствую к тебе любовь. Но на рассвете мне придётся себя убить: я из древнего рода воинов-айкров, а женщины моего рода никогда не принадлежали мужчинам до брачной церемонии – преступившие этот закон или умирали, или становились айшами, что тоже есть смерть, только не тела, а души». Айико сказала это спокойно, но так, что Гай ни секунды не усомнился: она умрёт, именно так оно и будет. И это подействовало на него, как ведро холодной воды, – чего-чего, а уж смерти ей он никак не желал. Перед расставанием они долго держались за руки и смотрели друг на друга, потом переписывались в течение нескольких месяцев (Заар всерьёз собирался этим летом снова пересечь океан и просить руки Айико у её очень строгих родителей), а потом их переписка оборвалась – Айико замолчала, и Гай не знал, что с ней случилось, и не понимал, почему она больше ему не пишет. На Благословенных Островах вообще было много непонятного: были вопросы, на которые аборигены не отвечали, и были места, куда приезжих не пускали (без объяснения причин – нельзя, и всё). Единение Единением, но айкры остались вещью в себе, и в свой мир они чужих не допускали. И запомнились Гаю слова гида, рассказывавшего о «плохих людях», живших раньше на окраинных островах Архипелага. «А где они теперь, эти плохие люди?» – спросил кто-то. «Мы их перевоспитали, – очень спокойно ответила Айико, – всех». В её словах вроде бы не было никакого двойного смысла, но Гай вдруг понял, что означает слово «перевоспитали», и ему стало жутковато.