Филип Фармер - Миры Филипа Фармера. Т. 6. В тела свои разбросанные вернитесь. Сказочный пароход

Повсюду стояли стражники с копьями, дубинками и каменными топорами. В конце зала была видна деревянная лестница, заканчивающаяся балконом с высокими перилами. Перегнувшись через перила, на пленников глазели женщины.

Один из сидевших за столом был крепким, мускулистым, невысоким мужчиной. Тело у него было волосатое, волосы — черные, курчавые, нос с горбинкой и злобные, как у ястреба, карие глаза. Второй был выше ростом, светловолосый, цвет глаз в полумраке определить точно было трудно, но скорее всего они были голубыми. У него было широкоскулое тевтонское лицо. Выразительное брюшко и намек на второй подбородок говорили о том, что еду и спиртное тут забирают из цилиндров рабов.

Фрайгейт опустился на пол, но его по знаку блондина подняли и поставили на ноги. Фрайгейт глянул на блондина и проговорил:

— Вы похожи на Германа Геринга в молодости.

Он тут же упал на колени, вскрикнув от боли — стражник ткнул его острием копья под ребра.

Блондин заговорил по-английски с явным немецким акцентом:

— Больше не сметь трогать их, пока я не прикажу. Пусть болтают.

Прищурившись, он несколько мгновений испытующе разглядывал пленников, потом заявил:

— Да, я Герман Геринг.

— Кто такой Геринг? — спросил Бёртон.

— Твой дружок тебе потом расскажет, — сказал немец. — Если у тебя будет «потом». Я не сержусь на вас — вы отменно дрались. Я восхищаюсь людьми, которые умеют сражаться. Я всегда могу разжиться новыми копьями, особенно теперь, когда вы угробили столько народа. Предлагаю вам выбор. Мужчинам, я имею в виду. Оставайтесь со мной и живите припеваючи, имея еду, спиртное, табак и женщин, каких только пожелаете. Или работайте на меня, как рабы.

— На нас, — вмешался второй из сидевших за столом. — Ты, Херрманн, забываешь, што у меня штолько же праф говорить про этто, школько у ттебя.

Геринг улыбнулся, причмокнул и сказал:

— Конечно! Я просто применил местоимение «я» в королевском смысле. Хорошо, на нас. Если вы согласитесь служить нам, — а для вас же будет куда лучше, если согласитесь, — вы присягнете на верность мне, Герману Герингу, и бывшему правителю древнего Рима, Туллу Гостилию[37].

Бёртон пристально вгляделся в лицо второго мужчины. Неужели перед ним действительно легендарный правитель древнего Рима? Того Рима, что был всего лишь крошечной деревушкой, которой угрожали другие италийские племена — сабины[38], эквы[39] и вольски[40]? Которых, в свою очередь, одолели умбры[41], которых затем оттеснили могущественные этруски? Неужели это действительно Тулл Гостилий, воинственный преемник миролюбивого Нумы Помпилия[42]? Внешне в нем не было ничего такого, что отличало бы его от тысяч итальянцев, которых Бёртон встречал на улицах Сиены[43]. Но если он действительно был тем, за кого себя выдавал, он мог стать роскошным приобретением — в переносном смысле, конечно. Он должен, поскольку, скорее всего, сам был этруском, знать этрусский язык, а кроме него доклассическую латынь, сабинский, а может быть, кампанийский греческий. Может быть, он даже встречался с Ромулом, предполагаемым основателем Рима. Каких только историй не мог рассказать этот человек!

— Ну? — поторопил Геринг.

— Что нам придется делать, если мы станем служить вам? — спросил Бёртон.

— Прежде всего, я… мы… должны убедиться, что вы нам подходите. Другими словами, что вы мужчины, которые без смущения и промедления выполнят все, что мы прикажем. Мы подвергнем вас небольшому испытанию.

Он отдал приказ, и через минуту вперед вывели несколько мужчин. Все они были изможденные и раненые.

— Они поранились во время обработки камней или на постройке стен, — сообщил Геринг. — Все, кроме двоих, схваченных при попытке к бегству. Их придется наказать. Все будут убиты, потому что от них теперь никакого толка. Если вы полны решимости служить нам, то не смутитесь и убьете их всех.

— Кроме того, — добавил он, — все они евреи. — Чего их жалеть?

Кэмпбелл, тот рыжий детина, что бросил Гвенавфру в Реку, подошел к Бёртону и подал ему здоровенную дубину, увенчанную двумя кремневыми лезвиями. Двое стражников схватили раба — высокого блондина с синими глазами и греческим профилем — и бросили на колени. Он гневно глянул на Геринга и плюнул в него.

Геринг расхохотался:

— Гордец, как все их отродье. Я мог бы превратить его в дрожащее и умоляющее о смерти месиво, если бы захотел. Но пытки меня не слишком интересуют. Мой друг предпочел бы попытать его огнем, но я все-таки гуманен.

— Я способен убить человека, защищаясь или защищая тех, кто нуждается в защите, — сказал Бёртон. — Но я не палач.

— Убить еврея — значит спасти свою жизнь, — возразил Геринг. — Не сделаешь этого — все равно умрешь. Только не сразу.

— Нет, — ответил Бёртон.

Геринг вздохнул:

— Ох уж эти мне англичане! Что ж, я бы не отказался иметь тебя у себя на службе. Но если ты не желаешь совершать разумный поступок — как хочешь. А ты? — обратился он к Фрайгейту.

Фрайгейт, который все еще пребывал в полубессознательном состоянии, выдавил:

— Вы превратились в горстку пепла в Дахау — за ваши дела и вашу сущность. Вы хотите и в этом мире творить такие же преступления?

Геринг рассмеялся и ответил:

— Я знаю, что со мной случилось. Мои еврейские рабы мне рассказали.

Он ткнул пальцем в сторону Моната:

— А это что за мерзость?

Бёртон объяснил. Геринг помрачнел, потом сказал:

— Я не могу ему доверять. Он отправится в лагерь рабов. Эй ты, обезьяна, что скажешь?

Казз, к удивлению Бёртона, вышел вперед.

— Я убивать для ты. Я не хочу быть рабы.

Он взял дубинку, а охранники выставили копья, готовые пронзить Казза, если тот вздумает применить дубинку иначе, чем было приказано. Казз зыркнул на них из-под нависших бровей и поднял дубинку. Раздался треск, и раб распластался ничком в грязи. Казз вернул дубинку Кэмпбеллу и отошел в сторону. На Бёртона он даже не глянул.

Геринг объявил:

— Вечером соберут всех рабов и покажут им, что с ними станет, если они попробуют бежать. Беглецов сначала немного поджарят, а потом прервут их страдания. Мой знаменитый коллега сам поработает дубинкой. Он такое просто обожает.

Потом ткнул пальцем в сторону Алисы:

— Вот эта. Я ее беру.

Тулл встал:

— Нет, нет. Она мне нравится. Ты давай приказы, Герман. Забирай ддругих, обоих. А этту я отчень хотчу. Она похотдит, как этто сказать… на аристократку. Она… королева?