Зиновий Юрьев - Дальние родственники

В той, земной жизни, я видел такие газоны. Помню, был как-то раз на одной начальственной даче подмосковной. До этого только в книгах читал: мол, настоящий английский газон получить очень легко, для этого нужна лужайка, газонокосилка и двести лет ухода.

Ну, не знаю уж, сколько лет и кто именно ухаживал за той начальственной травкой за высоким забором, - впрочем, меняется только начальство, дачи остаются, но показалась она мне необыкновенной. Подошел к хозяйке, не помню, конечно, как ее звали, но лицо запомнил, надутенькая такая была особка, но с демократической косметикой. "У меня, - говорю, просьба". - "Слушаю". - "Разрешите мне снять ботинки и босиком по вашему газону побродить". Сказал и вижу - вмастил. Надутость вся побоку, расплылась в улыбке: "Сделайте, - говорит, - одолжение".

Кругом гости собираются, ведут литературно-политические важные разговоры, в воздухе дымок сизоватый и аппетитный от жарящихся шашлыков, а я все милуюсь с травкой. До сих пор помню ее мягкую и упругую ласку.

Вот такая же трава, только не дачная заплатка, а целые поля, окружала меня на хроностанции. Я шел по траве и не пытался вмешиваться в битву, что шла в голове, в сердце, в печенке, селезенке и даже суставах.

Потому что - удивительное дело! - жалкое войско моих воспоминаний все еще не сдалось. Вместо того чтобы благоразумно поднять белый флаг, оно снова и снова упрямо ползло на смехотворный и обреченный штурм превосходящих сил противника, как принято говорить в военных сводках. И шла, шла нелепая битва, и ничего я не мог сделать.

Да и как я мог вмешаться в битву, когда участвовали в ней пусть и неравные армии, но каждая во сто крат сильнее меня. Я шел и шел, дошел до рощицы. Если и сосенки стояли спокойно, они в битве не участвовали, и я прислонился к светло-коричневому, почти янтарному, пахнущему смолой, бугристому стволу сосны и спросил:

"Что же делать?"

Вокруг - ни души. Никого не стеснялся. Да и на глазах у толпы готов я был кинуться за советом к кому угодно.

"Как что? Решай", - скрипнула сосна. Черт-те знает что за мир. Может, здесь и деревья разговаривают.

"Конечно", - ответила моим мыслям сосна, и в то же мгновенье часы на руке четко сказали: "До начала суда десять минут. Ровно столько, сколько вам нужно, чтобы дойти".

Я повернулся к станции.

"Уважаемые друзья, - сказала полная дама в белом костюме, - сегодня по жребию роль обвинителя выпала Жоао".

"У нас нет профессиональных прокуроров, - пояснил тихонько Прокоп, который сидел рядом со мной. - Когда человек слишком часто обвиняет ближних, у него это может войти в привычку, а мы таких привычек не любим".

Жоао оказался смуглым мускулистым пареньком. Впрочем, в "пареньке" я не был уверен. Вполне могло статься, что ему лет пятьдесят, а то и сто, иди разберись в этом сумасшедшем мире. Но эта зыбкость, неопределенность впечатлений не смущала меня и не тяготила. Наоборот, она была мне приятна, словно я сидел в театре и смотрел необыкновенный спектакль. В театре ведь не думаешь: а сколько лет вон той актрисе, что играет девочку, а что за человек вне сцены герой-любовник, какое кровяное давление у благородного отца. Может, это во мне профессиональный театрал говорил, но только следил я за судом, затаив дыхание.

"Друзья, - сказал Жоао, - я чувствую себя крайне неловко. Я должен обвинять людей, которых люблю и уважаю..."

"Почему неловко? - прервала его дама в белом. - По-моему, обвинять по-настоящему может именно тот, кто любит, знает и уважает обвиняемого".

"Давайте не увлекаться банальностями", - буркнул кто-то из зала, в котором собралось человек двадцать.

"Не надо бояться банальностей, - улыбнулась дама в белом, - банальность - гарантия общепризнанности того или иного положения, а суд должен иметь дело только с общепризнанными положениями. Эрго - суд должен быть банальным".

"Браво, Эльжбета, - крикнул тощенький Гурам Шенгелия, прекрасный поворот!"

"Поворот, разворот, отворот, - покачала головой Маня Иванец, с которой меня уже знакомили, - эдак мы никогда не вынесем приговор".

"Майя Иванец", - подсказал мне Прокоп.

"Да, я помню", - сказал я. Какой-то несерьезный был суд, похожий скорее на пикировку друзей.

"И все же, друзья, - вздохнул Жоао, - судить Софью и Сергея нужно. Они совершенно самовольно, ни с кем не согласовав, ни с кем не посоветовавшись, ни у кого не спросив разрешения, совершили пробой. Мало того, что каждый пробой пожирает огромное количество энергии, существует твердое правило, которое требует координации пробоев, совершаемых на нашей станции и на станции в Хараре. Потому что, как все вы знаете прекрасно, два пробоя, совершаемых одновременно, могут вывести из строя... Не буду продолжать, так как, к сожалению, пока что мы не имеем права сообщать нашему гостю никакой конкретной информации, в том числе принципы и детали хроноскопии. Мало того. Соня и Сергей отправились в тысяча девятьсот восемьдесят шестой год совершенно неподготовленными".

"Ну, насчет "совершенно" - это явное преувеличение", покачал головой сухой высокий человек в красных шортах и красной рубашке.

"Бруно Казальс, - прошептал Прокоп, - старший хроноскопист. Сегодня он адвокат".

"Вы их что, назначаете? Обвинителей, защитников..." прошептал я.

"Нет, мы бросаем жребий. Перед самым судом. Человек, даже подсознательно, не должен заранее готовиться ни к роли прокурора, ни защитника, ни судьи".

"Не знаю, преувеличение или нет, - сказал Жоао, - но Сергей сам рассказывал, что, уже оказавшись в двадцатом веке, они сообразили, что не изготовили и не захватили с собой денег..."

"Денег?" - спросил из зала тощенький Гурам.

"Денег. Да, денег. Может, ты не знаешь, что это такое?"

"Забыл", - покраснел Гурам.

"Ты стажер, - сказал Жоао, - ты хочешь стать хроноскопистом. А для этого прежде всего ты должен быть историком".

"Сегодня у нас конкурс банальностей", - буркнула Майя Иванец.

"Майя, не мешай", - сказала Эльжбета, которая, как я уже понял, исполняла роль председательствующего.

"Так вот, стажер, деньги - это особые знаки, которые служили..."

"Вспомнил", - сказал красный как рак Гурам.

"Итак, - продолжал Жоао, - они отправились в двадцатый век в Москву без денег, что само по себе совершенно недопустимо..."

"Как называлась ваша денежная единица? - спросил шепотом Прокоп. - Я, как Гурам, забыл, представляешь..."

"Рубль".

"Спасибо".

Сообразив, что они не имеют денег, Соня и Сергей все же направились в магазин и совершили двойное нарушение правил хроноскопии: они использовали приемы, недоступные аборигенам, и нарушили их законы.

"Пусть лучше Сергей расскажет, что произошло в магазине", - предложил адвокат Бруно Казальс.