Александр Чуманов - Ветер северо-южный, от слабого до уверенного

Словом, все это понимал матерый и опытный Самосейкин, но не мог отказать себе, по-видимому, в этом малюсеньком, призрачном удовольствии, в этой эфемерной сладости прикинуться умирающим и глядеть, глядеть вожделенно, как нарастает и набухает народная скорбь. И вот ведь ничего такого не набухало, даже у родной жены, а он все одно усердствовал в этом нагнетании фальшивой трагедии.

А все сорт, все - сорт. Да Бог с ним, кто из нас без греха, без пунктика, без извинительных слабостей и страстишек, Никто. Из нас. Или они, общественные деятели, нё из нас? А из кого? Сперва вроде бы из нас, а потом вроде бы и не из нас?

- Вся жизнь отдана людям, - скорбно повторил Владлен Сергеевич.

- Сходи в больницу, вдруг еще не вся, - не очень-то стараясь придать голосу сострадательный и надрывный оттенок, присоветовала жена, - может, выпишут чего-нибудь...

- Что?! Как ты можешь?! Ты, верный друг и соратник! Как ты можешь мне такое советовать, Катюша! - так патетически возопил Владлен Сергеевич, только и дожидавшийся, по-видимому, этих именно слов.

То есть это был диалог, ставший уже почти ритуальным, отработанным до мелочей. Едва верный друг и соратник напоминала Самосейкину о больнице, сразу прорывалось из него его излюбленное отчаяние. Совсем уж смирился бывший общественный деятель со своей отставкой, но как вспоминал про спецбольницу, услугами которой только и воспользовался в свое время лишь два разика, да и то не всерьез, а ради профилактики, ради невинного отдыха от трудов, как вспоминал Владлен Сергеевич про эти далекие дни, так подкатывало к сердцу что-то горячее и колючее и требовало выхода в виде потока, а точнее, струи эмоциональных слов, отшлифованных жестов, требовало сочувствия, хотя бы молчаливого, поддакивания, хотя бы бессловесного, а лишь обозначаемого качанием головы.

Качать головой обязана была преданная Катюша, что она и делала, пусть не очень энергично, пусть довольно рассеянно, но Самосейкину достаточно было и того.

И он под беззвучный аккомпанемент Катиного качания головой пускался в скорбные сетования по поводу слабости материальной базы кивакинской райбольницы и связанным с этим напрямую низким уровнем медицинского обслуживания в районе.

Владлен Сергеевич вспоминал, как много он обил порогов сам лично, чтобы сдвинуть с места строительство лечебного центра, а он ведь действительно обил немало порогов, когда был настоящим общественным деятелем, а не бывшим. Он действительно искренне хотел помочь землякам с этим делом, знал ведь, как будут потом благодарны ему землячки за заботу, как припишут ему и не его заслуги в деле укрепления этой проклятой материальной базы, не знал только, что ему самому на старости лет придется, сберегая остатки здоровья, довольствоваться тем и только тем, чем довольствуются самые рядовые граждане, никакие не деятели хлопотного общественного фронта.

А вот если бы знал Владлен Сергеевич, так, может быть, удвоил, утроил бы натиск на инстанции? Может быть.

Но скорей всего, если бы знать заранее, то удвоение и утроение усилий пошло бы не по линии пробивания нужного району объекта, а по линии усиления собственных позиций, по линии поднятия уровня собственной неуязвимости.

Хотя, что уж там, этот уровень неуязвимости он, Самосейкин, и так всегда держал на максимально возможной высоте. Что же делать, если и такая высота оказалась недостаточной, когда поднялась волна Великой Перестройки, оказавшаяся еще выше.

Вон какие зубры и вепри не устояли, когда с них спросилось вдруг, что им хочется перестроить в себе лично в духе требований свалившегося на их головы времени. Зубры и вепри подрастерялись, стали перечислять собственные недостатки очень самокритично.

Общественные деятели усматривали в своем моральном облике изъяны, соглашались считать себя, например, излишне горячими, даже порой невыдержанными, нетерпимыми к чужим недостаткам и чужим мнениям или же, наоборот, робкими, непоследовательными в проведении наилучшей генеральной линии.

Но ведь никто не смог и никогда не сможет встать и сказать, если к тому же тебя за язык не тянут: "Я - вор". Или: "Я - подхалим". Или: "Я бюрократ". Потому что такие откровения лежат явно за пределами любых мыслимых правил игры в самокритику.

Словом, для некоторых перечисление собственных недостатков оказалось недостаточным, за них недостающее перечислили другие. Новые зубры и другие вепри.

Ну, и за нашего Владлена Сергеевича перечислили. Хорошо еще, что больших криминален не нашлось.

И стал общественный деятель Самосейкин пенсионером. Даже и не персональным. Хотя этот-то вопрос он, не без оснований, надеялся уладить в не столь отдаленном будущем. Уверен был, что с течением времени многое потускнеет и забудется, всегда так было и впредь почему бы не быть.

Но до этого нужно было, как минимум, дожить. И вроде бы сбереженное и закаленное здоровье обнадеживало, а потому сверхобидной представлялась перспектива потерять его посредством искренних симпатий местных эскулапов.

И вот уж многажды так бывало, что стоило Владлену Сергеевичу вспомнить о кивакинской райбольнице, стоило всесторонне посетовать на несправедливую неизбежность отдать бывшее руководящее тело в руки самых обычных, а не спецспециалистов, как очередная неизлечимая болезнь проходила бесследно.

Таким образом за непродолжительное время Перестройки, то есть за время пребывания не у дел, Самосейкин уже успешно излечился от, как минимум, четырех злокачественных опухолей, одной лейкемии, шести инфарктов миокарда и одного СПИДа.

Вот и на сей раз, стоило Владлену Сергеевичу излюбленно возопить по поводу своей искалеченной судьбы, своих незаслуженных обид, укорить верную подругу жизни и соратницу за необдуманные слова, как колики в животе явственно пошли на убыль. Они, конечно, не оставили сразу, но наметилась отчетливая благоприятная тенденция.

"Может, еще и не рак, почему сразу обязательно рак", - размышлял Самосейкин про себя, про себя - чтобы не сглазить отрадное явление.

Отсюда ясно, что его максимализм по отношению к собственным драгоценным болячкам, в конце концов, имел самое тривиальное происхождение, связанное с мнительностью, которая находится в очень близком родстве с порочной, но трудно одолимой праздностью. Или это и без того давно уже ясно?

Само собой, праздность Владлена Сергеевича была законной и заслуженной, но ведь и в его положении многие что-то придумывают, смиряют гордыню, где-то посильно трудятся, пополняя собственный бюджет и укрепляя сон. А чего им, если здоровье позволяет.

А вслух Самосейкин сказал, когда почуял, что колики проходят: