Ана Дао - Дезавуация

Всезнающая «Википедия» написала следующее:

«Манванта́ра (санскр. मन्वन्तर, manvantara IAST, «период Ману», «века Ману») или Маха-юга [1] — мера времени в индуизме, эпоха божеств — девов. Согласно Пуранам 1 манвантара = 1/14 кальпы = примерно 71 махаюг = 852000 лет девов = 306720000 солнечных лет [2]. В каждой манвантаре мир, создаваемый заново, имеет своих богов и героев. Также термином «манвантара» обозначается период правления Ману. В космологии индуизма кальпа — период проявления активности, жизни Вселенной (фаза проявленной Вселенной), Противопоставляется пралае — фазе непроявленной Вселенной. Составляет 4,32 млрд земных лет. Однако обычно используют термин кальпа. Иногда в литературе можно встретить и другое название — шришти…».

М-да, японский бог, с такими цифрами не сладить! И все же… Война, которая длится чуть меньше… сколько же там нулей надо поставить? Это возможно? А почему бы и нет? Одни Боги ушли, новые пришли, а война все не кончается… Ладно. То есть не ладно… Вот что война не кончается, понятно, а откуда слово-то взялось в голове? Северин Олегович продолжат поглядывать на записку. Да ведь еще и написал сверху: «Радиограмма»… полный привет! Шизануться можно… Радиограмма в Ноосферу!

Термин «ноосфера» был Гольцову знаком и даже вызывал доверие. По его личной теории, все стихи, да и вообще любые тексты, однажды написанные на бумаге и прочтенные вслух их авторами, являются радиограммами в Ноосферу. Способ передачи: чтение в особом состоянии. Если так дальше продолжать рассуждать, то этим «особым» должны были оказаться, по теории, два совершенно разных состояния: первое — опьянение, второе — творческая экстатика. Ага, вот еще один термин…

«Хорош ты сегодня, Гольцов, — подумал Северин Олегович, — сыпешь терминами, как сбрендивший компьютер бегущими строчками…».

Жизнь чудна и удивительна! Нет, не его это слова… Жизнь дурна. И он сегодня себе это докажет, в который раз. Вечером он читает стихи на показательном выступлении в Клубе ветеранов перестройки. После Курвица. Вот и вся ноосфера…

Конференц-зал Клуба уже был изрядно наполнен. Ветераны перестройки, в большинстве своем городские чиновники, среднего, как раньше говорили, звена, занимали рядов пять-семь, начиная от третьего. Литераторы и им сочувствующие образцово оккупировали авангардные три ряда. На сцену пустили три луча софитов. Красный луч освещал выкаченный на середину черный рояль и весь задник сцены. Два синих луча в перекрестье Северин Олегович прочитал для себя как «Большое похерить», ярко-белый столб света, вертикально стоявший над микрофоном, напоминал фаллический символ древней греческой колонны.

Гольцов молча кивнул на все обратившиеся к нему взгляды собратьев-поэтов и сел в крайнее кресло. А кто там на галерке? Северин Олегович обернулся… Неужели еще какая-то молодежь приперлась на это сборище?

На самом последнем ряду дружной компанией сидели пять молодых упакованных в готическо-рокерские одежды парней, контрастом к их кожаным жилеткам, кепкам и замысловатым перевязям были веселые разноцветные надутые гелием шарики с мордашками смайликов. Шарики на нитках парни приторочили к себе так, чтобы были свободны руки. Глеб Курвиц был среди них. В левой руке Курвиц держал свою свежеизданную раскрытую книгу, что-то бубнил, очевидно, начитывая текст. Заметив издали взгляд Гольцова, Курвиц приветливо помахал ему книгой. Северин Олегович не среагировал.

«Вот же, — подумал он с досадой, — ему плюнь в глаза, а он: божья роса…».

На сцену вышла Модеста Ольгердовна Крейцер.

— Добрый вечер всем: нашим гостям, ветеранам перестройки, вам, дорогие мои писатели, хотя правильно считать, что гости сегодня здесь мы, члены Канделябринского городского ЛИТО имени Федора Гавриловича Зареченского. И по праву открыть сегодняшнее показательное выступление мы просим почетного гражданина Канделябринска, композитора и заслуженного маэстро, автора-исполнителя своих более чем четырехста песен, Аскольда Борисовича Непряткина, заодно поздравив его с шестидесятилетием творческого стажа. Итак, уважаемые коллеги и гости, под ваши бурные, горячие аплодисменты я приглашаю на сцену…

Бодрячок Непряткин сегодня, слава Богам, не пел, а лишь исправно отстучал по клавишам рояля свою новую увертюру «Штормовое предупреждение». Северину Олеговичу примерно на третьей минуте увертюры отчетливо показалось, что луч красного прожектора, бьющий в лысину заслуженного мэтра, даже побагровел, а рояль несколько раз отъезжал на скрипучих колесиках от исполнителя, как при качке. Очевидно, всему залу досталось от новаторства и драматизма музыкальной темы «Штормового предупреждения». Оргкомитет ветеранов перестройки наградил Непряткина пышным букетом цветов и пожизненной контрамаркой бесплатного посещения музея истории Канделябринска.

После выступления Непряткина на сцену, как из рога изобилия, посыпались поэтические таланты ЛИТО. Благочинно предупрежденные о том, что читать нужно не более одного стихотворения за прием, поэты горели неотступным желанием пролонгировать «светлый поток», но Модеста Ольгердовна с первого ряда давала сердитую отмашку рукой каждому из таких нерадивых отступников. Наконец очередь дошла до Курвица. Северин Олегович напрягся…

Глеб Курвиц вышел на сцену в сопровождении своей подписки, которую он, ослепительно улыбнувшись в микрофон, представил как неотъемлемую часть своего «лирического промоушена». Нагловатый новатор слова расположил своих растатуированных кожаных соратников, обвешанных шариками-смайликами, позади себя полукругом. В руках у соратников блеснули лезвия… Зал притих.

Глеб Курвиц с важностью заступил под потоки световой инсталляции сине-белых «Большого похерить» и «фаллической колонны» на фоне «огненного штормового предупреждения»…

— Стихотворение из вечности, — сказал Курвиц, артистично воздев правую разведенную пятерню над собой, над своей раскрытой книгой в левой руке и над залом, — «Время в рассрочку», посвящается Любви и Вселенной…

Дайвинг с Дарвином, сафари с Софоклом…Ты мою вдохновенность не трожь.Солнцелик, как витражные стекла,Разум мой, побеждающий ложь!

Великолепно прочтенное стихотворение заворожило публику. Курвиц подал знак, и парни из его подписки дружно чиркнули лезвиями по ниточкам разноцветных шаров… Отпущенные шарики каким-то дивным образом, словно управляемые, полетели не к потолку сцены, а сгруппировавшись в красивый радужный клин, направились в центр зала и, покружив над головами обомлевших зрителей, так же загадочно рассыпались…