Сергей Смирнов - Солнце для мертвых

...Синее ослепительное солнце заливало город. Спектр его был чист и размыт, как акварель. От светящегося белого до глубокого ультрафиолета. Солнце мертвых освещало живых и вело его в этом чужом, почти незнакомом мире - вело безошибочно и безостановочно. Ибо век мертвых - еще короче, чем век живых. Он уже знал, где искать. Он сел в троллейбусе на свободное место, глядя запавшими стеклянными глазами прямо перед собой и только чувствуя непонятно как, непонятно, какими органами, приближение того, кто должен был тоже увидеть синее солнце. Прибор ехал уже далеко от центра. Троллейбус наполовину опустел и пора было возвращаться на исходные позиции. Тем более, что охота на этот раз была не очень удачной. Он стоял у выхода, прислонившись спиной к поручням, явно мешая выходящим. Он их ненавидел сейчас - это из-за них, настороженных и нищих, он не мог отдыхать, он должен был продолжить свою работу. Лениво отругиваясь, когда кто-нибудь из выходящих-входящих выражал недовольство по поводу его позиции в дверях, Прибор уже прикидывал, где лучше пересесть на другой маршрут, когда чья-то сильная рука сжала его предплечье. Прибор обернулся. Увидел странное, будто затянутое паутиной лицо сидящего пассажира. Попытался высвободиться. - Ты чего, дядя? Мужчина молчал, молча глядя сквозь него. Хватка - холодная, стальная, - не ослабевала.

- Да пусти ты! Слышь? Гомик, что ли? Голубой? Все лица уже повернулись к ним. Кажется, сочувствие уже мелькало на них. - Чего пристаешь? фальцетом сказал Прибор. - Совсем обнаглел!.. Голос был плачущим. И тут же некий ветеран - толстопузый и толстозадый - пробулькал на весь троллейбус: - Уже средь бела дня к мальчишкам пристают. Маньяки. А после: - Отпусти мальчонку, педераст! Троллейбус заволновался. Хватка стала слабеть, но Прибор был еще настороже, сжимая в кармане другой рукой свое верное лезвие от опасной бритвы, спрятанное в кастетоподобном кольце из тяжелой черной пластмассы. Ему вдруг стало холодно. Холод от руки незнакомца проник сквозь куртку, так что занемело предплечье. Холод ударил в голову - как от ледяной воды в жаркий день. - Пусти, ну! - рванулся Прибор. Заскрипели двери. Прибор рванулся к выходу, одновременно полоснув лезвием по державшей его руке. По звуку он понял, что достал до кости. Но ни вскрика, ни крови не последовало. Незнакомец лишь слегка ослабил хватку, и тогда, остервенясь, Прибор несколько раз взмахнул лезвием, нажимая изо всех сил. И, почувствовав, наконец, свободу, с тяжело бьющимся сердцем, выпрыгнул из троллейбуса. Не оглянулся, хотя сзади послышался какой-то шум. Нырнул в проход между гаражами, пробежал по тропинке, миновал загаженный задний двор магазина, и остановился за кучей деревянной тары, почувствовав себя в безопасности. Взгляд его упал вниз. Он вдруг увидел безжизненную синеватую кисть, висевшую на его рукаве в смертельной хватке. Белая кость торчала из-под натянувшейся кожи. И - ни капли крови. Прибор вскрикнул и стал отрывать от себя чужую холодную руку. С трудом оторвал, едва не порвав рукав. Отбросил в снег. В ужасе взглянул на нее, будто ожидая, что она сейчас сама подползет к нему и вцепится в глотку, как в фильме. Но синяя кисть, скрюченная от усилия, по-хирургически точно отделенная от лучевой кости, безжизненно валялась в сугробе, напоминая восковую руку манекена. Прибор выругался. Воровато оглянулся по сторонам. Ничего подозрительного. Его замутило и чуть не вырвало. Он отвернулся от отрезанной руки (холодец хренов), втянул носом воздух. Кажется, полегчало. Надо идти. Он обогнул гору ящиков и столкнулся с незнакомцем. Лицо будто в паутине. Ледяная рука схватила Прибора за шиворот. - Ты... ты... - прохрипел Прибор, потому что ворот куртки больно сдавил ему горло, а ноги уже не касались земли. Незнакомец открыл черный рот, силясь что-то выговорить. Мертвой жутью дохнуло на Прибора из этого страшного рта, и Прибор уже почти машинально порезал этот рот едва ли не до уха. Под кожей блеснула кость. Железная рука подняла Прибора еще выше над землей и швырнула в стену. Прибор упал, ударившись головой. Но нет, так просто его не взять... Он вскочил, шатаясь, бросился на незнакомца, размахивая лезвием перед собой. Он еще чувствовал, как лезвие легко, с тихим шелестом, рассекло куртку незнакомца и стало кромсать грудь. Потом острая невыносимая боль пронзила его руку. Прибор потерял сознание. Черный снег осветился жгучей бело-красной струей. Мертвец выкрутил, выломал руку, сжимавшую лезвие, вырвал ее из тела и отбросил. Она, еще живая, упала рядом с мертвой отрезанной кистью. Мертвец посмотрел на распростертое тело, вокруг которого растекалась сияющая жидкость, пачкая девственную тьму снега. Мертвец ничего не чувствовал. Он поднял голову. Синее солнце светило прямо в его незрячие глаза. Это еще не конец. Он должен действовать. Мертвые - они следят за ним. Они надеются. Он будет верен им до конца. Он наклонился, поднял лезвие, выпавшее во время схватки. С удивлением рассмотрел его. Какое оно удобное, гладкое. С темным мертвым отливом. То спрячется в рукояти, то вновь появится. Он стал водить лезвием по лицу поверженного Прибора. Вверх-вниз, справа-влево. Он будто творил некие письмена, ведомые только ему и его миру. Через минуту он пошел прочь. На черном снегу скалился череп с кровянистыми пучками обрезанных сухожилий и мышц. Само лицо, порезанное лепестками, обрамляло череп, делая его похожим на подсолнух. Прохожие теперь откровенно шарахались от него. Он чувствовал, что должен был сделать, и только искал удобного места. Дальше вдоль дороги виднелась рощица. Он пошел к ней. Холод должен был помочь ему. В рощице он упал лицом в снег, благодатный холод проник в его искромсанную грудь, рубцуя страшные раны. Мертвая плоть соединялась с костями. Пусть хотя бы на время. По крайней мере, он успеет исполнить свой долг.

Крутые были на месте. Андрей с облегчением перевел дух и подошел к белой "девятке", стоявшей на самом удобном месте недалеко от входа на рынок. Андрей сел в машину и без предисловий спросил: - Где Супер? Коротко стриженная голова повернулась к нему. Широкое лицо со следами былых сражений. Сломанный нос. Боец. Меланхолично жующие челюсти. - Зачем он тебе? - Дело есть. Боец зевнул. - Здесь он. С ментами закусывает. Андрей вылез из машины, оглядел кишащее людьми пространство между оградой рынка и входом в продуктовый павильон. Там, на ступеньках, стояли два мента с дубинками и рациями на поясах, в новых меховых куртках. Супера не было. Стекло приспустилось, боец выглянул из машины: - Не торчи тут. - Ладно, Андрей кивнул и неторопливо зашагал к входу. Там его подхватила толпа и понесла вдоль рядов, плотно набитых вещами и торговцами. Наметанный глаз сразу выхватывал знакомых - "быков", пасших своих коров. Это были мелкие рэкетиры, которыми руководили пастухи. Но пастухов не было видно. Они не торчали на людных местах, не подкатывали к рынку на шикарных "БМВ". Предпочитали скромные отечественные "девятки" и "Москвичи" последних моделей. Впрочем, машины они меняли чаще, чем какой-нибудь пахарь - обувь. Супер не был главным авторитетом среди них, но его уважали. Бывший боксер, бывший тренер по карате (большую часть приемов он освоил во время краткой отсидки, остальные изучил по фильмам и руководствам), бывший напарник самого Магидовича. Магидовича застрелили на пороге собственной фабрики ("кооператива", как тогда стыдливо называли подобные заведения), его команда рассеялась, кто-то сел, кто-то ушел в бега. А Супер - ничего, выплыл, и даже получил свою долю в нелегком рыночном бизнесе. Андрей сделал круг по базару, потом выгреб в "отстойник" - пятачок перед одним из павильонов, где можно было встретить знакомых "быков", потолковать и расслабиться. - Супера не видели? - спросил он у парней, затянутых, несмотря на мороз, в турецкую "кожу". - Не-а. Андрей покурил и снова отправился на поиски.