Джон Бойд - Опылители Эдема

— Я уверена, что ни один из них не пытался держать это от вас в секрете, — сказала она. — Видимо, ни один из ваших профессоров и сам этого не знал. Но, возможно, им было стыдно за эти стихи, и в данном случае они имели право стыдиться.

— Почему?

— Я рада, что этот ваш человек преуспел в математике, и я знаю, что он был очень силен в теологии, но, по моему мнению, как поэт он не состоялся.

— Хиликс, вы — умная девушка. Я и не думаю затевать с вами диспут по поводу ваших знаний в вашей области, но должен сказать, за что бы ни взялся этот человек, у него все получалось превосходно. Я могу спутать анапест с анакрусой, но если он писал стихи, они должны быть хорошими.

— Доказательство значимости массы следует искать на протонном уровне, — сказала она. — У меня фотографическая память, но единственное из написанного им, что я могу прочитать наизусть, помню со слов очень глубокого старца, который читал мне эти строки, когда я была малюсенькой девочкой, причем декламировал он их не как достойную внимания поэзию, а как диковинную редкость.

— Прочитайте мне их, — заинтересовался он вдруг.

— Название немногим короче самих стихов, — сказала она. — Он назвал это «Откровения с наивысшего места, с исправлениями». Вот эти стихи:

На дыбе времени тебе не снесть мученья,

Любовь, убью тебя, тем дав благословенье.

Ты стала старой слишком молодой.

Речами изнурен, язык умолкнул твой.

Призвав на помощь мощь людских приличий,

Болиголова яд в твою мешаю пищу.

Он говорил нам, не внушив сомненья,

Что Он есть тот, кто жаждет пораженья,

Что параллели встретятся в стремленьи,

И я злой лик любви оплачу в сожаленьи.

С презрительным неодобрением она сказала:

— Ему до безумия нравились эти глупые маленькие парадоксы, вроде дыбы времени и благословения убийством. Это же нонсенс в чистом виде.

Халдейн на мгновение задумался.

— Это похоже на перефразирование Нагорной проповеди, видоизмененной согласно общей теории относительности Эйнштейна. «Он есть тот, кто жаждет пораженья» — просто иной способ сказать «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю». Этим объясняется и название. «Наивысшее место» — это гора, но откровения «исправлены» Эйнштейном.

Она посмотрела на него с восхищенным удивлением:

— Ну, Халдейн IV, вы — неандертальский гений! Я не сомневаюсь, что вы правы. Ни тот старец, ни я даже не думали об этом, и живые мертвецы, должно быть, придерживались вашей интерпретации.

Теперь удивился он:

— Кто такие живые мертвецы?

— О, вы должны это знать, изгнанники на Тартар, официально признаваемые умершими.

Ее ответ вернул Халдейна на землю.

— Чего они этим добиваются?

— Старец, о котором я говорила, мой родственник, знал одного из этих Серых Братьев, отправлявших изгнанников на кораблях Тартара. Монах рассказывал, что во время одной посадки на корабль ему пришлось пережить неприятные минуты, когда у какой-то преступницы на полпути по сходне случилась истерика — с кем это не могло случиться? — и она стала пронзительно кричать и сопротивляться. Монахам приходилось худо, и тогда шедший впереди мужчина вдруг крикнул, не оборачиваясь: «Молчи, Он — тот, кто жаждет пораженья, а параллели встретятся в стремленьи». Как только мужчина это произнес, она успокоилась и вошла в звездолет, словно это был обыкновенный корабль солнечной системы, отправлявшийся на другую планету… Теперь я понимаю, что он давал ей сжатое до стенограммы религиозное утешение. Однако я предпочитаю Шелли. Читали вы его «Оду южному ветру»?

Халдейн слушал, но какая-то частица его мозга продолжала возвращаться к пагубному хобби Фэрвезера. Каждый приставлен к своему делу, но в данном случае ирония заключалась в том, что стихи, укрепившие дух изгнанницы, были написаны человеком, который изобрел пропульсивную систему, зашвырнувшую ее на замороженную планету, именовавшуюся Тартаром, и эта планета была открыта разведывательными космическими ракетами, построенными по проекту Фэрвезера, и название придумал ей Фэрвезер, скорее всего как раз в то мгновение, когда особенно остро почувствовал приближение приступа тяги к парадоксам.

Хиликс была первокурсницей университета Золотых Ворот и намеревалась продолжать обучение в своей категории. Ее переполняло страстное желание обсуждать свою область знаний, и этот поток ее увлеченности захватил Халдейна и понес вместе с ней. Лавлейс и Геррик, Саклинг и Донн, Китс, Шелли — эти архаичные имена срывались с ее языка так же легко, как имена друзей, и она читала наизусть их стихи то весело, то с ностальгической грустью. Ее голос, звучавший на фоне шума прибоя, окутывал его ощущением наступления золотого века и соприкосновения с самой душой истории.

Наконец косые лучи солнца, все более клонившие тени гор к западу, заставили их понять, что пора уходить.

Она шла по веранде впереди него, и он, любуясь ее походкой, громко спросил:

— Что там говорилось о царственной поступи?

Ах, можно ль царственней ступать,

Ах, диво форм ее,

Ах, добродетели, ах, стать?

Роуз Хармон — все твое.

— Это же вы, Хиликс, — закричал он в восторге. — Ваш портрет сзади.

— Замолчите, вы, крепкий орешек! Кто-нибудь может услышать.

Он подошел вместе с ней к ее машине и придержал для нее дверцу.

— Халдейн, вы галантны, как сэр Ланселот.

— Вы не говорили мне о нем. Достанет ли у вас смелости как-нибудь встретиться со мной вечером в Сан-Франциско, лучше всего завтра, чтобы рассказать мне о сэре Ланселоте в каком-нибудь подходящем месте, скажем, в пивном баре сэра Фрэнсиса Дрейка?

— Вы не боитесь, что я работаю в полиции?

— А вы не боитесь, что я — полицейский?

— Я подумала о вашей безопасности, — улыбнулась она. — О полицейских я тоже могу позаботиться.

Она уехала, помахав рукой.

Он медленно пошел к своей машине, думая о том, что химические процессы в его организме протекают как-то не так, как следует. Некоторое время он сидел и разговаривал с девушкой, которую навсегда проглотила огромная безликость Сан-Франциско; он был счастлив, пока она была рядом, но теперь ему было грустно.

Он вывел машину на шоссе и поставил автоводитель на полосу Беркли, радуясь большой скорости, с которой тот повел автомобиль, говорившей ему о том, что дорога свободна на многие мили вперед. Откинувшись на спинку сидения, он мчался один между серыми горами и голубым морем и наслаждался редкой возможностью отдаться самосозерцанию.

Где-то там, на востоке, в жилом массиве, где человеческие существа нашли себе местопребывание даже в отрогах скал, есть девушка восемнадцати лет, которую выберут для него генетики. У нее, несомненно, квадратный подбородок и копна волос на голове, как у большинства женщин-математиков. Она наверняка остроумна, добра и заслуживает безмерной преданности, но в этом отношении у нее есть один существенный недостаток — она не может превратиться в Хиликс из Золотых Ворот.