Михаил Бутов - Астрономия насекомых

- Это ты все сочинил, - говорит Макаров после паузы.

- Почему - сочинил?

- Потому что ты не можешь знать в этой ситуации, кто, когда и зачем вызвал милицию. И потом, по ночам квартиры никто не грабит - это только внимание к себе привлекать.

- Да? - Терентьев почесал в затылке. - Ну да. Верно. Только сочинял не я. Так рассказали.

- Еще хуже, - сказал Макаров.

Элке мы опять надоели.

- Господи, - сказала она, - как же холодно все-таки! Я бы прямо шубу сейчас напялила.

Макаров сразу насторожился и буркнул:

- Натуральную?

- А то!

- Ну, раз "а то!" - значит, с бабочкой ничего не получится.

- С чем не получится?

- Даже с мухой не получится.

- А... Не вижу связи.

- И зря. Скажи, вот самый дешевый мех - какой?

- Кошкодавленый, - сказала Элка.

- Ну, это ладно - не в счет. И кролик не в счет. Кроме.

- Еще белка.

- Белка подходит. Но у нее хотя бы хвост длинный. А вот помнишь, раньше был еще один - шиншилловый?

- Помню, помню, - вздохнула Элка. - Я только не понимаю...

- Я тоже не понимал, - вздохнул Макаров, - пока однажды своими глазами эту самую шиншиллу не увидел. Она - во размером, с кулак. И на полупердик, который едва прикроет тебе задницу, таких зверушек нужно не меньше, наверное, полусотни. Не кажется тебе безнравственным такое соотношение?

Элка наконец взвыла:

- Ску-у-учно ка-а-ак! И обыкновенно. Скоро вообще никого не останется, одни моралисты. Ты лучше подумай, почему все эти благородные веяния происходят, как правило, из тех мест, где в декабре вовсю распускаются цветочки. Просто оттуда кажется, что прохаживаться зимой в маечке - это изысканное удовольствие.

- От холода, между прочим, искусственный мех спасает ничуть не хуже.

- А производство синтетики, - говорит Элка, - отравляет, между прочим, атмосферу. И океаны. Затрудняет произрастание леса. И почему это, кстати, кошек - можно, а крыс каких-то - нет. Кошки чем хуже?

- Любое производство отравляет атмосферу, - сказал Макаров. - Человечишко мерзопакостный вообще все отравляет, за что бы ни взялся и на что бы ни положил глаз. И я не говорил, что кошки - хуже... То есть я не говорил, что кошек - можно: все свидетели. Я только приводил более наглядный пример. А тебе, с твоими взглядами!.. Элементарная справедливость требует, чтобы оказалась ты в шкуре какой-нибудь выдры. А еще точнее - без шкуры. Вообще, на что ты надеешься?!

- Не знаю, - сказала Элка, - наверное, он уже не приедет.

- На что вообще может надеяться человечество, - закричал Макаров, когда оно по уши в крови и в дерьме?!!

- Да брось ты, - отмахнулась Элка. - Мы что - тоже?

Я посмотрел за угол. Люди на соседней крыше колдовали над поваленной антенной, орудуя карикатурно большим гаечным ключом, - ремонтировали.

- Гляньте, - сказал я.

Все по очереди поглядели.

- О-ох, пустота бытия, - сказал Терентьев.

И мы опять долго молчали. Пока Элка не попыталась сделать шаг к примирению.

- Ну ладно, ребята, - сказала она, - вы на меня не обижайтесь. Я все поняла: шубы от вас не дождешься. Время сколько?

- А сколько ты хочешь? - спросил Терентьев.

Но было ясно уже, что время - уходить.

- А чего мы, собственно, ждем? - спросил Макаров.

- Девяти часов, - говорит Элка. - Я сказала, что записалась на бухгалтерские курсы. И что занятия до полдевятого.

- Ты что, смеешься?! - сказал Терентьев. - Еще шести нет!

Элка покачала головой, горестно:

- Нету!

- Так, может, все-таки спустимся? По-моему, пора уже того - по ликерчику.

- Что выпивка на холоде согревает, - сказал Макаров, - чистейшей воды миф. Другое дело, если выпить в тепле, а потом выйти на мороз тогда действительно. Или наоборот: сначала ходить по морозу, а потом выпить в тепле.

Я опять посмотрел за угол. Антенна стояла уже вертикально, мужики поднимали с надсадом и навешивали на ее станину чугунные блины - для устойчивости.

- Не могу, - говорит Элка. - Вы же не знаете эту старую каргу! Она спит и видит, как бы освободить от меня своего сыночка, а заодно и жилплощадь. Часами у окна караулит, мечтает на чем-нибудь меня подловить. А тут - нате! Сразу с тремя. Подарок. Так что вы идите, пожалуй. А я еще посижу.

- По одному ведь можно, - предложил Терентьев.

- Все равно. Как ей объяснишь потом, что я здесь делала?

- И никакого выхода?

Тогда мы дружно повернули головы в сторону пожарной лестницы.

Дом у Элки какой-то странный: лестница спускается по глухой торцевой стене. Интересно, кому предлагается ею воспользоваться, если действительно загорится, - котам?

- Ну и вперед, - говорит Терентьев. - Мы тебя внизу подождем.

- Да вы что? - испугалась Элка. - Я боюсь... Ну, одна - боюсь.

Терентьев распустил изуверскую улыбку.

- Ладно, шутка. Никто тебя одну и не заставляет.

И когда он первым направился туда, где полотно лестницы подымалось на полметра над крышей, изящной дугой заворачиваясь на конце, когда и Макаров потянулся уже за ним, я слишком отчетливо почувствовал, что здесь что-то не так, что-то не сходится. Я сказал:

- Постой, Элка, погоди! У тебя ведь окна на другую сторону смотрят! Никто бы не заметил, как мы из подъезда выходим!

Но она только расхохоталась в ответ, она так увлечена была своими какими-то соображениями, что промахнулась сперва мимо ступеньки и поставила туфлю на темя не успевшему спуститься далеко Макарову. Какой тут выбор - я лезу следом. Вроде бы и раньше меня ничего не защищало но тут ветер с особенной яростью набрасывается, бьет в лицо, не позволяет смотреть. Первую минуту я спускаюсь совсем вслепую. А когда наконец открываю глаза - вижу, что порядком уже от Элки отстал, вижу еще фигуры внизу: несколько человек уже выстроились на тротуаре, задрали головы, наблюдают. Мне понятен их интерес: ветер щедро, широко раздувает Элкину юбку. Потом глаз отмечает быстрый отблеск в окне напротив - там еще один, высунувшись из-за занавески, наводит на резкость монокуляр. А лестница раскачивается под нашим весом, и крючья ее подозрительно свободно ходят туда-сюда в панели, угрожая скорым отрывом сверху вниз, как в американских кинокомедиях. Я спрашиваю себя, на что надеюсь больше: что это прямо сейчас и произойдет или что и на этот раз ничего не случится. Делается весело от таких мыслей. А в памяти всплывает неизвестно откуда: "О, ленивый Варламе, готовься к ранам, близ есть конец!" "Варламе! - кричу я, - эй, Элка, почему Варламе?!" Вряд ли она может различить слова. Она просто задирает голову на мой голос, находит меня глазами и хохочет еще заливистее. И тогда я вижу всех нас как бы в объективе того маньяка за занавеской. И понимаю, что Элка добилась, чего хотела: сделала нас на несколько минут именно теми, кем до поры нам и предстоит быть. Просто четыре человека на фоне стены. Я машу Элке рукой и чувствую, как просыпается во мне Голос. Вообще-то это приятное ощущение, но жаль, что я знаю наперед все, о чем он способен сказать: "А что то царствие небесное? Что то второе пришествие? А что то воскресение мертвым? Ничего того несть! Умерл кто, ин то умер, по та места и был!" Уже очень давно я сочинил ему ответ. И столько потом мусолил эту фразу, так оттачивал ее, что превратил в настоящее заклинание. Вроде бы только и дел теперь, что произнести с нужной уверенностью: мол, если, оглядывая небо над собой, обнаружишь его пусто, подумай, не призван ли ныне твой ангел в небесное воинство. Но я пытаюсь - в тысячный, наверное, раз - и опять не могу. И опять остается только твердить себе, что говорить о том - пулно. Что в день века познано будет всеми.