Михаил Клименко - Ледяной телескоп. Повести и рассказы

Что зеленоватая гамма означала спокойную доброжелательность, мне в общем-то было понятно. Никаких сомнений у меня не оставалось в отношении золотисто-лимонного цвета и всех его оттенков. Такого цвета была та девушка, которую я этим летом несколько раз встречал на улицах нашего города, о которой часто вспоминал. Она была прекрасна. Я был уверен, что душа ее добра и приветливо сердце. Примерно знал я, что такое ниготковый цвет, в фиолетовой части которого присутствовало состояние депрессии, угрызения совести, печали, а в розовой — возбуждение, лихорадка.

Я отложил поездку в Институт гигиены труда профессиональных заболеваний Академии медицинских наук еще на два дня и занялся исследованием и совершенствованием своего цветовидения. Я встречался и беседовал с самыми различными людьми и выяснял, от чего зависит тот или иной цвет. И люди, почти все, охотно рассказывали о своих мечтах и намерениях, о своих успехах. И лишь изредка встречались недружелюбные, сердитые, и мне приходилось ретироваться. Но и такие «столкновения» давали ценный материал. Я часто ходил на нашу фабрику и подолгу разговаривал со своими друзьями и сослуживцами.

Как-то к вечеру я возвращался с фабрики. День был жаркий. У телефонной станции я из душного автобуса пересел в троллейбус. Мне надо было доехать до рынка, чтоб купить всякой зелени, за которой бабушка послала меня еще в два часа дня. Я вскочил в троллейбус, вижу: стоит у кассы Борис Дилакторский.

— Ну как, цветотонировщик, успехи? — засиял улыбкой Борис. — Кого еще разукрасил?

— Скоро всех разукрашу, — в тон ему, шутливо ответил я.

— Ну и как, оракул, какого я цвета?

— Вполне цветущего. Этакого незрелого лимона.

— Так, значит, по шкале людей, по клеточкам их? — улыбался Борис.

— Да почему?! Кто какой есть — такой и есть.

— Оно-то, конечно, так… Но ведь ты, Костя, привязываешься к людям. Лезешь им в душу.

— Нет, я не могу видеть глубоко сокровенное. Очевидно для меня только то, что касается межличностных отношений. И ни к кому я не привязываюсь!..

— А к Ниготкову? Рассказывал Вадим Мильчин, что произошло в лесу… Ударил ты там человека…

— Но на нас ведь напали!

— Все верно! Но ведь оказалось, что это был никакой не Ниготков. Ниготков-то тут при чем? Понимаешь, Костя, вдруг, в конце концов, окажется, что ты по отношению к нему был, мягко говоря, неделикатным. Не в лесу, а так, вообще… Неловко получится… И зачем она тебе, тайна чужого сердца, когда сердце желает быть под розой?

— Что значит «под розой»?

— Есть такое латинское выражение: «sub rosa», то есть «под розой» — в тайне. Тайна любви, например. Святое дело!

— Ниготков влюблен!.. А если аферист желает остаться под розой?

— Ниготков аферист? — засмеялся Борис. — Но это, мой друг, сначала надо как-то доказать. А так ведь не только Ниготков, а и ты бы обиделся. Верно? Ну а вдруг человек просто-напросто болен и поэтому фиолетовый?

— Да, болен — склерозом совести!

— Ну как знаешь! Боюсь, что перебираешь ты, Костя. А кто влюблен или у кого живот болит, так для проницательного взгляда это и без всякого цветовидения понятно. Но лезть пальцами к сердцу нельзя!

— Слушай, Борис, — сказал я, — быстро иди за мной. На переднюю площадку.

— Рад буду, если окажется, что ты прав…

Я давно обратил внимание на одного молодчика лет сорока, который, наверное, еще с конечной остановки стоял на передней площадке, уставившись через стекло кабины на проплывавшие мимо берега улицы. Мужчина был сливяно-сиреневого цвета, в широкой куртке с поясом, в высоких сапогах.

— Вот полюбуйся… — громко сказал я Борису. — Дрожит и боится теперь! Погладим его по головке, а?

Мужчина повернулся к нам.

— Ну так как, гражданин, теперь быть?.. — строго спросил я.

— Надо напрямик!.. — решительно сказал Борис и шутливо ребром ладони рассек перед собой воздух. — И все!

— Парни, простите! Первый раз в жизни!.. — взмолился мужчина.

— А может быть, третий? — спросил Борис. — Ну-ка вспомни.

— Да нет! Нет, нет!.. — с выражением непередаваемого раскаяния на лице, с жаром возразил он и поднял лежавший у его ног тощий рюкзак. — Дурость попутала. Ошибся, сам не рад… — Он невольно протягивал рюкзак Борису.

— Зачем он мне? — сердито спросил Борис. — Сам доставай!

Мужчина расстегнул на рюкзаке два ремня.

— Парни, не увозите меня…

— Куда? — спросил Борис.

— Ну в милицию…

— Сам доедешь. Никуда теперь не денешься.

Мужчина что-то вытаскивал, но рюкзак поднимался вместе с поклажей. Даже наклонившись, мы не могли понять, что это у него там такое. Да как раз троллейбус подкатил к остановке. Одни пассажиры выходили и нам мешали, а мы им; другие стали заходить.

Наконец он за черное крыло вытащил огромную мертвую птицу.

— Что это? — спросил Борис.

— Черный лебедь, — промямлил мужчина. — Лебедь…

— Где ты его убил?

— На водохранилище.

— Зачем?

— Страсть одолела… И сам теперь не пойму и не рад. Вишь, запах уже пошел… Сам уж не рад. Понимаете ведь: страсть!..

Я взял черного лебедя за огромные крылья, поднял перед собой. Повисшая на длинной вялой шее голова птицы почти касалась моего пояса.

— Вот полюбуйтесь, — возлагая огромную мертвую птицу на руки браконьера, громко сказал я, — посмотрите, что совершил на водохранилище этот любимец фортуны. Вчера он, после своего выстрела, ясными, застенчивыми глазками видел, как лебедь встрепенулся и склонил гордую шею…

Подняв брови, сморщив лоб, любитель природы заискивающе улыбался.

Троллейбус затормозил, забрякала, открылась дверь. С передней площадки сошло несколько пассажиров…

И вдруг я увидел, как на задней площадке, вспыхнув ярким ниготковым цветом, кто-то стал поспешно пробираться навстречу входящим пассажирам. Не успел еще он, отчаянно барахтаясь, извиняясь и переругиваясь, вытесниться из троллейбуса, как я с изумлением увидел, что мимо троллейбуса бежит та золотисто-лимонная девушка, которую я видел уже несколько раз, которая меня очень занимала и которая была неуловимой для меня, словно солнечный блик на волнах. Прямо перед кабиной троллейбуса, помигивая бесцветным левым фонарем, стоял автобус.

— Борис, — кивнув на браконьера, бросил я, — вынужден вас оставить. А ты этому стрелку удели немного времени и внимания…

Из душного троллейбуса я выпрыгнул на раскаленный асфальт. Жара лишь только что начала спадать.

Автобус был переполнен. Для двух-трех пассажиров и для золотисто-лимонной девушки не находилось места. Они тщетно теснились у незакрывающейся двери.