Филип Фармер - Темные замыслы

Ему часто приходилось рассказывать о жизни на родной планете и на Земле. Лишь немногие знали, что именно Монат уничтожил почти весь род людской. Никто из присутствующих, за исключением Фригейта, не жил на Земле в то время, когда космический корабль с Тау Кита прилетел на нашу планету.

— Все это очень странно, — заметил Бартон. — По словам Пита, в 2008 году на Земле обитало около восьми миллиардов человек. Из них я никого здесь не встретил, кроме Моната и Пита. А вы?

Не посчастливилось и остальным. Из местных после семидесятых годов двадцатого столетия жили лишь Оуэн и еще одна женщина. Она умерла в 1982 году, он — в 1981.

— На Реке обитает не меньше тридцати шести миллиардов. Из них, по-видимому, многие жили в период между 1983 и 2008 годами. Но где они?

— Возможно, у соседнего грейлстоуна, — предположил Фригейт, — или того, мимо которого мы проплыли вчера. Никто же здесь не проводил переписи, да она и невозможна. Мы видели на берегах сотни тысяч людей, но могли поговорить лишь с десятком в день.

Какое-то время они обсуждали причины воскрешения и его загадочных организаторов. Потом разговор зашел об отсутствии растительности на лицах мужчин и восстановлении девственной плевы у женщин перед воскрешением. Половина мужчин осталась чрезвычайно довольной тем, что исчезла необходимость бриться; другая — негодовала при мысли о потере усов и бород.

Весьма удивительной казалась и та щедрость, с которой грейлстоуны снабжали губной помадой и косметикой одинаково и мужчин, и женщин. По мнению Фригейта, это означало, что их неведомые покровители не любят бриться, но широко используют макияж — причем не взирая на пол.

Алиса перевела разговор на пребывание Бартона в предвоскресительном коконе. Эта история всех заинтересовала, но Бартон отказался говорить на эту тему, сославшись на потерю памяти; после удара по голове его мучили сильные боли. Он заметил недоверчивую улыбку Моната и заподозрил, что инопланетянин ясно видит его лукавство. Но тот не проронил ни слова. Не зная причин, заставлявших Бартона молчать, он, признавал его право на скрытность.

Фригейт и Алиса пересказали его историю — так, как она им запомнилась. Кое-что они напутали, но он ничего не стал поправлять.

— Если все так, — заметил один из сидевших у костра мужчин, — то наше воскрешение не является сверхъестественным событием. Оно — результат — научного знания. Занятно!

— Да, действительно, — согласилась Алиса. — Но почему же воскрешения прекратились? Почему мы вновь обречены на смерть, на вечную смерть?

Воцарилось угрюмое молчание. Его прервал Казз.

— Бьюсь об заклад, что Бартон-нак не забыл ту историю со Спрюсом, шпионом этиков.

Со всех сторон посыпались вопросы.

Бартон хлебнул хороший глоток спиртного и начал рассказ. Однажды, поведал он, его вместе с друзьями захватили в плен. Они превратились в рабов, в живое приложение к своим чашам. Слушателям не надо было объяснять смысл этих слов — почти каждый испытал и плен, и рабство. Захватчики атаковали судно Бартона и, после ожесточенной схватки, его команда оказалась в концлагере. У них забирали весь табак, вино, марихуану и Жвачку Сновидений — вместе с половиной пищи. Пленники вели полуголодное существование.

Прошло несколько месяцев и Бартон, вместе с человеком по имени Таргоф, поднял мятеж и одержал победу.

24

— Через пару дней после того, как мы вновь обрели свободу, — продолжал свою историю Бартон, — ко мне подошел Казз. Он был сильно возбужден. «Помнишь, я говорил тебе, что вижу знаки? — сказал он. — Ты не понял и не обратил внимания, хотя я пытался объяснить… но тогда я совсем плохо говорил по-английски. Теперь я опять встретил человека, который не имеет на лбу ЭТОГО!»

— И мой друг, мой нак, как он говорит, показал на середину своего лба. Затем Казз продолжал: «Я знаю, ты не видишь ЭТОГО, как не видят ни Пит, ни Монат. А я могу разглядеть знак на лбу каждого, кроме одного человека, о котором как-то пытался тебе сказать. Я видел еще женщину без ЭТОГО, но промолчал. И сегодня я встретил третьего, тоже без знака».

— Я ничего не понял, но Монат объяснил мне: «Казз хочет сказать, что он различает какие-то символы или знаки на лбу каждого из нас. Он может увидеть их только при ярком солнечном свете и под определенным углом. Все встречавшиеся ему люди имели эти метки, кроме троих».

— Фригейт добавил, что, по-видимому, Казз способен видеть в более широком спектральном диапазоне, чем люди позднейших эпох. Очевидно, в ультрафиолете, так как метки голубоватые. Во всяком случае, так он их описывал. Мы, за редкими исключениями, помечены, как скотина. Все это время Казз и его подруга Бест видели их на лбах людей — только при ярком свете, разумеется.

Эти слова вызвали у присутствующих изумление и даже некоторый шок. Бартон переждал, пока утихнут страсти.

— Люди двадцатого столетия, возможно, знают о новом взгляде антропологов на положение неандертальцев в истории человечества. Установлено, что они являются не какими-то особыми существами, а подвидом Гомо Сапиенс. От нас их отличают физическое строение и форма зубов, а также способность видеть в ультрафиолетовом диапазоне спектра.

— Очевидно, наши неведомые благодетели создавшие этот мир и пометившие нас, как скотов, не подозревали об особенностях зрения гомо неандерталис, — Бартон усмехнулся. — Вот вам доказательство, что они не всеведущи. Я спросил, у кого же нет на лбу знака, и Казз ответил: «У Роберта Спрюса!»

— Спрюс жил среди рабов. Он представлялся англичанином, родившимся в 1945 году. Больше о нем ничего не было известно.

— Я сказал, что его нужно допросить, но Фригейт заметил, что сначала его следует поймать; Спрюс сбежал. Казз, по наивности, спросил его насчет метки — Спрюс побледнел и через несколько минут скрылся. Фригейт и Монат разослали поисковые отряды, но его пока не обнаружили.

— Его нашли в холмах через несколько часов и привели к членам Совета этого государства. Спрюс был бледен, весь дрожал, но бесстрашно смотрел нам в глаза.

— Я выложил ему все: что мы подозреваем в нем агента этиков и что применим даже пытку, чтобы узнать правду. Тут я солгал — вряд ли мы стали бы его пытать. Но Спрюс поверил угрозе и сказал: «Если вы начнете мучить меня, то потеряете шанс на вечную жизнь или, как минимум, будете отброшены далеко назад на вашем пути к конечной цели». Я поинтересовался, о какой цели идет речь, но он не ответил, прошептав: «Мы слишком чувствительны и не в силах переносить боль».

— Он перестал отвечать на наши вопросы, и один из членов Совета пригрозил, что его подвесят над костром. Тут вмешался Монат, сказав, что наука его родного мира намного опередила земную, а потому он более подготовлен к анализу и пониманию конечной цели этиков. Кроме того, добавил он, допрос под пыткой не даст никаких результатов — Спрюс может исказить истину. Лучше сделать так: он, Монат, поделится некоторыми соображениями об этиках и их агентах, а дело Спрюса — подтвердить или опровергнуть их. Таким образом, Спрюсу не надо ничего говорить самому, и он не предаст своих хозяев.