Чарльз Ю - Как выжить в НФ-вселенной

Хоть его попытка и потерпела крах, сама идея не была провальной. Позже — много позже — я узнал, что существовало еще несколько аналогичных проектов. Руководитель группы еще до нас успел встретиться с другим изобретателем, который жил совсем неподалеку, в получасе езды от нашего городка, на выдававшемся в море полуострове, куда мы с мамой иногда выбирались на пикник, если отец в выходные работал. Там стояли аккуратные коттеджи, крытые черепицей, и почтовые ящики тоже были с крышами и маленькими дверцами, а подъездные дорожки перед домом замыкались в круг — наверное, для удобства гостей. Еще там была небольшая площадка прямо на берегу, с качелями и такой штукой для малышни, по которой можно лазить, — в виде ракеты, из красиво изогнутых металлических трубок, раскрашенных в синий, белый и красный. Идея того человека практически полностью повторяла идею отца, разве что реализовал он ее немножко по-другому. Но главным было то, что его машина во время встречи с руководителем группы сработала. Тогда, в парке, нам с отцом представилась возможность стать частью общего проекта. С самой теорией руководитель группы уже ознакомился, знал, что она верна, и в еще одном неограненном бриллианте он не нуждался. Отцу, я знаю, было бы больно узнать обо всем этом, для него мучительным стало бы известие о том, что кому-то вроде него, такому же талантливому одиночке черт знает в какой глуши, который днем корпит за зарплату в офисе, а по вечерам творит у себя в гараже, удалось то, что не удалось ему. Его бы просто убило осознание того, что кто-то довел-таки дело до конца, что избранный путь был верным, что не стоило избавляться через неделю после того дня от всего своего труда, от всех разрозненных записей в блокнотах, в каталожных карточках, на клочках и обрывках бумаги, на сотнях страниц, на ярких стикерах, на книжных полях, на склеенных, сложенных, смятых, расправленных и снова смятых конвертах. Он был бы уничтожен, раздавлен, расскажи ему кто-нибудь, что наша мечта могла стать реальностью, но мы упустили, мы потеряли свой шанс, единственный, который дала нам судьба. И с ним наша идея, наш прототип были потеряны для истории. Отцу навсегда суждено остаться тем, кто оказался за бортом, кого поглотила, окутала собой, унесла в никуда пучина безвестности. Тем, кто затерялся во времени.

Если бы я мог сказать ему хоть несколько слов, передать их туда, где он сейчас, я сказал бы только одно: «В твоей работе было что-то настоящее». Что-то настоящее, что-то стоящее было в его мыслях, в его идеях, в записях, в том, что мы делали в гараже. Не просто искренняя увлеченность, не просто беззаветная вера и стремление заглянуть в неизведанное, не одна лишь убежденность в том, что если долго и много трудиться, упорно размышлять над чем-то и не бояться неудач, то рано или поздно добьешься, чего хотел. Его теория что-то значила, и при благоприятных обстоятельствах руководитель группы мог бы оценить ее значение, и не только он — весь мир, и она внесла бы значительный вклад в НФ-науку, и я тоже поверил бы в ее значимость. Вот только я не знаю, где мой отец, и не могу сказать ему всего этого.

Там, в гараже, наблюдая, как он работает — подкручивает тут, подтягивает здесь, — я понял (то есть я знал это и раньше, но теперь увидел совершенно отчетливо), что отец по сути своей был, есть, всегда оставался человеком несчастливым. Несчастье лежало в основе его изобретения, служило двигателем его творческой мысли. Оно накапливалось в течение многих поколений, как тяжелые металлы, словно мы были какими-то гигантскими морскими организмами, огромными рыбами, которые безмолвно плавают на глубине и беспрестанно заглатывают несчастье, питаются им как планктоном. Концентрация несчастья в нашем теле все растет и растет, а мы по-прежнему движемся вперед, не останавливаясь, и даже во сне продолжаем поглощать его, и постепенно ничего, кроме несчастья, в нас не остается. Оно передается как дурная наследственность от отца к сыну, через длинную цепочку умных и бедных, которые со временем становятся чуточку менее бедными и еще чуточку более умными, но никогда — мудрыми.

Я вспоминаю одно раннее декабрьское утро, в последних числах. Мне почему-то тогда казалось, что кончается не месяц и не год — не самый удачный для нашей семьи, мы знавали времена и получше, — а что-то большее. За ночь дождь и ветер дочиста, до полной прозрачности отмыли небо и весь мир, стряхнули с него зимнюю хмарь, и солнечный свет ложится всюду ровно и правильно, как в мастерской художника. Мне девять, и мама отправила меня позвать отца к завтраку. Из кухни громко тикают часы с голубеньким пластмассовым корпусом и белым циферблатом, часовая и минутная стрелки обычные, черные, а секундная — длинная и тонкая красная, которая двигается по кругу от деления к делению такими дергаными, но в то же время как бы и плавными скачками, и вот при этом-то и раздается звук, который, наверное, мог бы быть и потише.

Я несколько раз окликнул отца, он не отозвался, и я двинулся к кабинету, уже немного испуганный — чего тот молчит? Услышав какой-то непонятный приглушенный звук, я заглянул внутрь — отец обычно закрывался, но только не в тот раз, — и впервые в жизни увидел его плачущим. Слезы наполняли покрасневшие глаза, скатывались по щекам и подбородку. В руках отец держал фотографию моего деда, которого я никогда не видел — он умер, когда мне было полгода, на другом краю света, за океаном, умер в бедности, сломленный, без поддержки старшего сына. Я стоял у двери, в каком-нибудь метре от входа в святая святых отца и смотрел на его фигуру в рамке дверного проема, а он смотрел на своего отца в фотографической рамке, и мы трое — сын, отец, дед — образовывали вместе ось печали, уходящую в прошлое, перекинувшуюся мостом между прошлым и настоящим.

МИВВИ, вдруг просияв, посылает мне воздушный поцелуй. Как кинозвезда. Мне очень редко удается заслужить у нее подобный знак одобрения.

— За что это?

— Не знаю. За то, что ты был таким.

Проходили недели и месяцы. Аппарат, никому не нужный, торчал в углу гаража — отец запихнул его туда сразу же, как мы вернулись с бейсбольной площадки, и накинул сверху какую-то тряпку. Ссоры родителей с тех пор только участились. Отец еще продолжал работать над чем-то, углубляясь в какие-то совершенно непонятные дебри, публикуясь в журналах со все более и более невразумительными названиями, но это уже не имело никакого значения — на его статьи никто не обращал внимания. Он понимал, что в мире НФ-науки что-то происходит, но общая картина ускользала от него, ему никак не удавалось ухватить — что, как, почему, и это было для него тяжелее всего. В свои двадцать лет, на втором курсе колледжа, я уже смотрел на него не только глазами сына и мог видеть то, что видели в нем другие — умного, но излишне гордого человека, постепенно все дальше и дальше отходящего, отрывающегося от реальности. Человека, погружающегося в прошлое.