Сергей Челяев - Ключ от снега (Ключи Коростеля - 2)

"Почему так устроена жизнь, что чем хуже она, тем всегда лучше для стихов?" - думал Збышек, ища глазами Эгле. Девушка с самого рассвета хлопотала у огня. Над маленьким костерком был подвешен котелок с пенящейся водой. Набросав в кипящие пузыри всяких травок, без просу вытащенных из мешочка раненого Травника, Эгле мешала отвар ложкой, тихо напевая. Сейчас она была точь-в-точь как маленькая серая мышка из старой полянской сказки, которая вознамерилась однажды стать ведьмой и сварить волшебное снадобье, выпив которое, всякий зверь тут же непременно превратится в человека. Ночь отчасти восстановила силы молодой друидки, но теперь Эгле очень мерзла и беспрестанно куталась в большую темную шаль, которую всегда таскала с собой. Эта старинная шаль когда-то явно согревала ещё острые плечи её суровой прабабки - кое-где просвечивали дыры, но их, в общем-то, всегда аккуратная Эгле почему-то никогда не стремилась зашить.

Март стал вслушиваться, и, поскольку Эгле сидела к нему спиной, он с тайным удовольствием залюбовался фигурой девушки. Она тихо напевала, устремив задумчивый взгляд на недвижную водную гладь Домашнего озера, ещё подернутую дымкой рассветных испарений. Над костерком легко струился и поднимался к верхушкам сосен еле видимый дымок. Голоса лесных птиц были по-утреннему чисты и прозрачны, и ничто не напоминало о ночном бое, кроме стального стержня оперенной арбалетной стрелки, по-прежнему торчащей из косяка над дверью.

Голос девушки был немного хрипловат, не столько от природы, сколько от переживаний минувшего дня и ночной сырости, но слова вполне можно было разобрать. Теперь Эгле запела новую песню высоким, печальным голосом, и Збышек вдруг почувствовал, как что-то кольнуло его в душе. Да-да, именно в том самом месте, где, как он считал, уже давно была только тупая, ноющая боль, и где мягкими и прохладными кольцами мудрой змеи свернулась тихая и присмиревшая от времени и долгих раздумий светлая и безнадежная тоска.

Збышек слушал, и чувствовал, как ногти пальцев против его воли врезаются в судорожно сжатые кулаки. Эти слова он слышал впервые.

Сколько лет, сколько зим он идет по дорогам,

По тревогам земным и по душам убогим...

Там, где тлеет закат, там, где звезды горят,

Там, где травы по пояс...

Мне тебя не понять,

Мне тебя не догнать,

Но я слышу твой голос.

Он приходит во сне, сны уходят за ним вслед.

Он идет по весне, но в руках его спит снег...

Он приходит в свой срок, он меня ещё встретит,

Может быть, это - рок,

Может быть, это - бог,

Или, может быть, ветер...

Не разбив зеркала - не сбежать от судьбины

Не познать дикий мед - не вкусивши рябины

Старых снов легкий дым я однажды утрачу

И пойду вслед за ним,

Побегу вслед за ним,

И вослед мне заплачут...

Что бы ни пел мужчина, в трудах ли, на пиру или в дороге, он всегда поет о женщине. Причем поет зачастую не о какой-то конкретной женщине, со своим именем и судьбой, а о той, что воплощает в себе память о многих, и даже о тех, кто ещё не встретился ему ни в трудах, ни на пиру, ни в дороге. Женщина же, порой проживая в маленькой песне целую жизнь, как правило, тоже думает о мужчине, но она всегда знает его имя и думает, что знает судьбу. Март знал, что Эгле поет не о нем. Сердцу его сейчас было так холодно, что он зябко передернул плечами, ещё раз оглянулся, опустил голову и тихо побрел в дом. После ночного бдения, когда он единственный оказался способен держаться на ногах, Збышек очень устал. Но сейчас Марту показалось, что душа его опустошена, а это было неизмеримо, в тысячу крат хуже и тяжелее любых ран и увечий. По крайней мере, так ему сейчас это казалось.

Поить целебным отваром раненого Травника собрался у кровати друида весь отряд. У Марта был сумрачный вид, но ему досталось всю ночь сторожить, и Эгле настояла, чтобы он выпил чашку горячего снадобья для подкрепления сил. Ян тоже получил свою порцию зелья. Голова его была крепко забинтована прокипяченной тряпицей, из тех, что всегда лежали в общей торбе друидов, а носить её в пути почти всегда приходилось любящему на этот счет попетушиться и похорохориться Марту. Пролежав полночи в горячем бреду, Травник, наконец, уснул и, проснувшись утром, почувствовал себя лучше, даже пытался улыбаться и шутить. В ту пору каждый уже рассказал о том, что с ним приключилось минувшим днем в лесу, и особенно всех заинтересовали таинственный спаситель Коростеля и судьба предателя Ткача. Ведь когда Ян пришел в себя у обрыва, рядом с ним не было никого... Но сейчас все, словно по обоюдному согласию, решили отложить трудные думы хотя бы на час, потому что и тело, и душа каждого нуждались в отдыхе и добром слове.

- Вот и опять провели безносую, - усмехнулся Коростель, сосредоточенно дуя на чашку с горячим отваром.

- Да уж, - буркнул Март, а Ян так похоже загнул вниз кончик собственного носа, выпучив глаза, и в сочетании с его перевязанной головой это было настолько уморительно, что Эгле не выдержала - совсем по-девчоночьи прыснула, тут же быстро прикрыв рот ладошкой.

- Жаль, Гвинпина нет, - размягченно улыбнулся Травник. - Этот бы сейчас показал цирк. Хотя у тебя, Ян, тоже неплохо получается.

- Ты так сказал, Ян, будто со смертью в прятки играешь - как с равной, - заметил Збышек, поудобнее усаживаясь в ногах друида.

- Равный смерти только тот, кто её не боится, - заметил Травник. - А кто ж её не боится, а?

Он строго обвел глазами всех сидящих вокруг него, словно ожидая увидеть здесь такого безумца. Коростель удивился: он бы никогда не подумал, что Травник вообще чего-то боится, и тем более - смерти, которой он не раз смело смотрел в глаза.

- Поэтому, Янек, это не прятки, а, скорее... - Травник призадумался на миг и хитро подмигнул, - скорее, догонялки будут, вот что. Она за тобой гонится, а ты удираешь. Так же, как мы вчера...

Коростель засмеялся, Эгле мило улыбнулась, и даже пасмурный Март слегка скривил губы, изобразив подобие усмешки.

- А если смерть все-таки окажется хитрее, Симеон? - не унимался Ян. Возьмет и перекроет тебе все пути отступления, каждую лазейку, что тогда?

Коростель опять засмеялся, весьма довольный тем, что, наконец, припер-таки друида к стенке.

- Что тогда? - усмехнулся Травник, а глаза его на мгновение стали словно глубже, и на дне этих темных озер далеко-далеко заблестели звезды. Казалось, они когда-то опустились глубоко вниз, но все ещё продолжали светить и оттуда, с самого дна души.

- Тогда ступлю на лунную дорожку, - сказал Симеон и обвел друзей хитрым взглядом. - И стану подниматься понемножку!

При этих словах все - Март, Коростель, Эгле - буквально обомлели: друид, может быть, впервые в жизни заговорил стихами, пусть и похожими на нескладную детскую считалочку. Травник угадал невысказанный вопрос и мечтательно зажмурился, как сытый кот, хотя он и меньше всего сейчас был похож на любителя дармовой сметанки.