Сергей Казменко - Китеж. Сборник фантастики

Я повернулся и сделал шаг назад. Еще не знал зачем. Аборигены явно испугались. Это были заросшие густым черным волосом громилы, сверкающие глазами из-под низко надвинутых башлыков. Они еще яростней затрясли Ниденса:

— Скорей! Он же убьет всех нас!

— Погодите… — раздался хрип-клекот. — Не сможет… Робот…

— Почему не сможет?!

Ниденс аборигенам отвечать не стал, спросил меня мысленно:

— Зачем ты здесь, робот? — Мысль его все еще была ясной.

— Я обязан прекратить убийство людей. На совести Большой Машины уже сотни жизней. Она должна быть уничтожена.

— Значит, первая ласточка… — В глубине глазниц Жоля на миг что-то блеснуло, и их тут же затянула пергаментная пленка век.

— Убей его! — как заведенные твердили ассонирийцы.

Потом появился еще один “праведник”. Из-под его грубой хламиды выглядывали золоченые одежды. Проговорил властно:

— Если сейчас же не выполнишь приказ, отсоединю питание!

Ниденс дернулся в своей “колыбели”, пытаясь поднять руку, но не смог.

— Ты слышишь меня, раб кресла?! Убей его!

— Все равно… Пришлют нового… — просипел землянин.

— Это не твоя забота! К тому времени придумаем что-нибудь. Выполняй приказ!

Я медленно приближался к Жолю, думал: все очень просто. Еще несколько секунд, и он убьет меня. Потом сюда пошлют следующего андроида. Но пока подготовят, пока то да се… Машина успеет убить еще сотни, если не тысячи людей. Погибнут самые лучшие. Из-за этого человеческого обломка погибнут. Он испугался смерти и предал. Предал самое святое. Это доказано. И тем самым лишил себя права на существование. Он вне закона. Виктор говорил Мне так… Но я не могу! Не могу! Если бы Витя!.. Если б он был рядом, он объяснил бы, приказал мне… А я один! Я физически не способен убить этого хомо, хотя бы и во спасение всего человечества. Внутренний запрет непреодолим. Убийство противно всей моей сущности. Если бы Витя…

Но это была не вся правда. На то я и андроид высшего класса, чтобы обладать значительной свободой воли. В принципе я могу нарушить запрет, но это приведет к самоуничтожению. Эти цепи намертво спаяны во мне. И чтобы снести преграду, нужен сильнейший (бритвенно отточенный) импульс желания. Но как я могу пожелать своей смерти?

Я сейчас видел в Ниденсе роение одной-единственной мысли: “Жить! Только бы жить! Мир исчезнет со мной! Это невозможно!” И все же Ниденс медлил. Может быть, он давал мне шанс, а может быть, в нем действительно шевельнулось что-то? Например, совесть?..

Нет, это не человек, стал убеждать я себя. Гражданин Земли Жоль Ниденс давно умер. Еще в день катастрофы. Это муляж, подделка. Я повторял и повторял эти слова; пока не почувствовал, что сам верю в них. Чтобы нарушить запрет, мне не надо было вскрывать нейтридную грудную панель и нажимать на смазанный машинным маслом рычаг — достаточно отдать себе мысленный приказ. Но как же трудно это сделать!..

Я так и не смог заставить себя убить. Но ведь можно обойти внутренний запрет. Исхитриться, отыграв у механизма самоуничтожения хотя бы немного времени. Я приказал своему телу всего лишь подняться в воздух, а потом камнем упасть оттуда. В мозгу безошибочно сработал вычислитель, траектория полета изменилась, и я всей массой рухнул прямо на инвалидную коляску. Ничего не успев сообразить, ассонирийцы полетели на пол. При ударе от тела Ниденса отсоединились все шланги и проволоки, раскололись вдребезги механизмы гальванизации. Жоль дернулся, потом вытянулся, выпростав наружу ноги.

Я поднялся. Большая Машина тоже умирала. От нее исходили волны горячего воздуха. Она на глазах рассыпалась в пыль. И каждая пылинка ее тоже распадалась. Мне хотелось верить, что ее последним чувством было облегчение.

Я должен был умереть через несколько секунд или минут. Я не знал, когда именно это случится. Программа пришла в действие. Я уже чувствовал, вернее, мне казалось, что я чувствую, как во мне рвутся связи, распадаются коренные структуры, словно облитое кислотой полотно.

И тут я вспомнил о том первом следе — следе крови и гари. Я нащупал его и, пройдя в дальний конец зала, наткнулся на какую-то каморку, вышиб дверь плечом. На рваном матрасе там лежал умирающий человек, так же, как и Ниденс, подсоединенный к капельнице и кардиостимулятору. Еще один изуродованный обломок. Он был на грани сознания, хотя очень сильно обгорел.

Я проник в его память и прочитал, что это какой-то непрерывный генерал. Он летел вместе с десантниками на поиск убийц. “Праведники” подобрали его на месте падения кабин и окольными путями доставили в храм. И здесь гальванизировали умирающее тело, пытаясь выжать информацию.

Генерал увидел меня, и у него в голове забрезжила одна-единственная мысль: “На воздух… На воздух…”

— Ты сразу же умрешь, если отсоединишься от питания, — послал я телепатему.

— Вот и хорошо. Надышусь напоследок, — так же мысленно ответил генерал. Говорить у него не было сил. — А конец… Будет лучше для всех.

Я молчал. Было странно увидеть один за другим столь непохожие человеческие финалы. Словно судьба одарила меня перед смертью откровением.

— Отнесу, если успею, — сказал я, взял легкого, как пушинку, генерала на руки и вынес в зал.

В дверях уже стояли зверского вида ассонирийцы с нацеленными на меня реактивными бомбардами.

— Огонь! — Золоченый “праведник” взмахнул рукой.

Дали залп. Я только и успел загородить собой генерала. Снаряды рвались с оглушительным треском, осколки рикошетили во все стороны, быть может поражая самих стрелков. За рикошеты я не ответчик. Я чувствовал болезненные толчки, сильный жар от термитной начинки — все как на экстремальных тренировках. Одежда моя тут же вспыхнула и рассыпалась, но теперь уж это было все равно.

Я поднялся в воздух и полетел по проложенному маршруту, заботясь лишь о том, чтобы не подставить под осколки генерала. Грохот, огонь кругом. Выстрелы сплошной чередой. Позади уже начался пожар. Раздавались крики, стоны. Можно было подумать, что там вел бой целый полк.

Я летел и фиксировал всеми своими многочисленными детекторами, как разваливается организм. Я почти не ощущал боли — нервные центры на сей раз первыми вышли из строя. Я спешил. Я боялся не успеть и не успел. Подлетев к выходу во двор, остановился как вкопанный. За дверью стояла сплошная коричнево-серая стена. Это начался осенний грязепад. Стена грязи обрушивалась, низвергалась. Настоящая небесная хлябь. Дальше двух шагов ничего не было видно. Раздавался адский шум. Я едва расслышал надсадно гудящие насосы грязеотводов.