Александр Мирер - Обсидиановый нож

Полоса освещенных окон желтела над старым бульваром. Огромное здание казалось вымершим, только в глубине настойчиво трещали аппараты связи.

Комитет девятнадцати был созван вот при каких обстоятельствах. В три часа восемь минут дежурный радист военной станции услышал повторяющиеся слова: «Москва, Москва, Министерство обороны… Имею сообщение чрезвычайной важности. Подтвердите прием на моей волне». Радист, как положено, включил запись и вызвал офицера — начальника смены. Так началась цепь случайностей, частных совпадений, которая и привела к созыву комитета. Случайностью было уже то, что начальник смены прослушал до конца информацию с Тугаринского радиотелескопа и решился передать ее дальше, начальнику станции при том, что проще всего, да и логичней, если разобраться, было посчитать сообщение Вячеслава Борисовича очередной «уткой» о космических пришельцах… Тем более что сообщение не было зашифровано — хотя на телескопе имелась шифровальная машина — и это давало серьезные основания принять радиограмму за неумную шутку. Так вот, передача «клером» — открытым текстом — тоже пошла на пользу делу: текст не застрял у шифровальщиков, а сразу двинулся в обработку, и еще, сверх того, Портнова услышали станции радиоперехвата других ведомств и нескольких посольств. Спустя полчаса зазвенели важные московские телефоны — в огромных важных кабинетах, обшитых деревянными панелями, — и оттуда уже стали спрашивать военных, из-за какой радиограммы с неведомого никому Тугаринского радиотелескопа, им, то есть начальству, мешают вершить государственные дела. К этому моменту текст был распечатан на бланках (на всякий случай с грифом «совершенно секретно»), и его препроводили к хозяевам важных кабинетов. И еще раз совпало: секретарь ЦК КПСС, к которому попал один такой бланк, оказался, во-первых, человеком с воображением, а во-вторых, у него был конфликт с министром обороны. Он сам — как принято говорить, лично — позвонил в военный округ и обком партии. Из обкома доложили, что в районный комитет партии поступал такой сигнал — от врача Владимирской. Из района посылали вертолет с ответственными представителями, которые сигнал проверили и квалифицировали как ложный и панический. Однако врач Владимирская — старый член КПСС и женщина весьма энергичная — потребовала поездки в область и в настоящую минуту находится в обкоме…

Анну Егоровну пригласили к аппарату.

Разумеется, секретарь ЦК не очень-то ей поверил, но слишком уж ему хотелось зацепить армейцев, и он, пользуясь отлаженным аппаратом Секретариата ЦК, дал ход делу, причем озаботился, чтобы «в случае чего» ответственность пала на кого-нибудь из членов Политбюро — которые, как известно, ответственности за деловые провалы не несут и нести не могут. Заручившись согласием Георгия Лукича, секретарь ЦК создал комитет по чрезвычайному событию, который и собрался в доме, углом выходящем на старый бульвар. По личным уже каналам секретарь попросил своего давнишнего знакомца, генерала КГБ Зернова, войти в комитет на правах заместителя председателя и «разобраться с этой летающей посудой», как он выразился.

Опять-таки по естественному ходу событий эти игры, которые принято называть аппаратными, мгновенно стали известны министру обороны, и он, не ожидая никаких приказов или решений, приказал поднять по тревоге образцовую авиадесантную дивизию — благо она дислоцировалась в каких-то двухстах километрах от Тугарина и была полностью укомплектована штатной авиацией, — что случается, как сказано в одном американском военном анекдоте, не каждый день. Отдав такой приказ, министр стал спокойно ожидать конца игры, то есть окончательного посрамления секретаря ЦК, которого он любил не больше, чем тот — его.

Пока механики грели двигатели «АНов», а парашютисты в полной амуниции сидели на корточках, ожидая команды «По машинам!», в Н. прибыла Анна Егоровна и привезла «слизняка» — миниатюрную радиостанцию пришельцев, и не  просто привезла, а с актом экспертизы. Докторша с обычной своей энергией принудила обком к этой экспертизе — в институте полупроводниковых материалов, — и было установлено, что «слизняк» сделан из сверхпрочной керамики, которую не берут даже алмазные сверла; вернее, берут, но сами при этом снашиваются примерно в тысячу раз быстрее, чем лягушечного цвета керамика. Чтобы стало понятней: на луночку глубиною в миллиметр пришлось бы извести погонный метр алмазных сверл, то есть штук двести — триста… Так и было написано в акте экспертизы: «Теоретически представленный для проверки материал в природе существовать не может», — последние два слова были дважды жирно подчеркнуты от руки, тем же фломастером, которым был подписан акт, а сама подпись принадлежала академику, Герою Соцтруда. Это бы еще ничего — мало ли их, академиков, дает непонятные советы, могли бы рассудить генералы. Однако данный конкретный ученый был им очень и очень известен, поскольку работал на армию и сам имел генеральское звание — хотя в мундире его никогда не видели…

Аппаратные игры кончились — в пять тридцать был отдан целевой приказ парашютной дивизии: Тугарино окружить, никого не выпускать из кольца, личному составу не выходить из-за брони (по сообщению Вячеслава Борисовича Портнова «посредники» пришельцев через стальной экран не действуют). Наконец в шесть часов пятнадцать минут решили: пригрозить пришельцам ядерной атакой, и подготовку к этой атаке вести всерьез. Парламентер должен быть уверен, что бомбу при необходимости сбросят.

Это было сложное и страшное дело. Комитет на деле не допускал такой возможности, — в Тугарине находилось десять тысяч ни в чем не повинных людей. Однако исключать ядерную атаку тоже было нельзя. Парламентером назначили полковника Генерального штаба Ганина, кандидата военных наук. Ему сказали: «Идете на смерть, товарищ полковник…»

Принимая эти оперативные меры, комитет действовал и в более широких масштабах. В восемнадцать тридцать по московскому времени заработали телетайпы в Париже, Лондоне, Нью-Йорке. По линиям прямой связи между правительствами, называемыми на дипломатическом языке «горячими линиями», прошла передача из Москвы. И с девятнадцати часов мир стал меняться при видимой тишине и спокойствии. Отгремели сигналы боевой тревоги на командирских постах зенитных ракет. Пилоты истребителей-перехватчиков затянули шнуровки перегрузочных костюмов. В темных кабинах радарных станций дежурили усиленные вахты. Спутники-наблюдатели отвернули свои кварцевые глаза от Земли и уставились в черно-фиолетовое космическое небо.