Андрей Лях - В направлении Окна

Одного из холловской пары звали Георгий — мастер ножа, человек кошачьей гибкости и грации, до бровей заросший совершенно железной бородой. Кто он, откуда, сколько ему лет — Холл так никогда и не узнал. У второго не было даже имени: он называл себя Сто Первый — это заменяло все. Сто Первый был наделен удивительным даром — он говорил на всех известных и неизвестных мировых языках, но фразы складывал вопреки всяким законам, вернее, по законам, ведомым ему одному, составляя слова на первый взгляд без связи и часто против смысла, однако, сколь ни странно, все его при этом прекрасно понимали, и Холл подчас находил в его абракадабре почти поэтическую глубину. Возможно, Сто Первый был непонятым людьми лингвистическим гением.

Трое ребят, коренные уроженцы Валентины — они пришли из виноградного края, холмистых равнин Хабалоны — их звали Цара, Сапри и Марушан. Царе и Сапри по семнадцать, Марушану было девятнадцать лет, и по этой причине он посматривал на товарищей свысока.

Из Герсифа не вернулись Кантор, Ги и безымянный штурман. Все трое мальчишек погибли через полгода во время бомбардировки в Блайе — на стоянке, возле колонны, там была фабрика, они встретили каких-то знакомых девушек и отпросились у Холла на четверть часа. Тиханцы пробили два вертикальных ствола, взяли колонну в вилку, и те, кто сидел в танках или рядом, остались живы, а от фабрики и боковых ярусов ничего не осталось.

Георгий и Сто Первый были убиты в Сифоне. Хотя нет, что произошло со Сто Первым, неизвестно, может быть, он и сумел уйти, сноровка у него была — дай бог всякому, но скорее всего, расстреляли вместе со всеми в верхнем отсеке или завалило кровлей. Холл этого не видел, он был на маршруте, и когда вернулся, застал уже полный разгром. Он бросился вниз, в «метро», нашел Георгия и с ним еще несколько человек. Похоже, они отстреливались и после того, как накрыло главную шахту. Георгий лежал на самом дне, ниже креплений, еще живой, но страшно обожженный, Холл вкатил ему все, что нашлось в аптечке, но было поздно. Георгий умирал в сознании, он видел Холла и что-то сказал — первое слово едва можно было разобрать, что-то похожее на «Лейла», вероятно, это было имя, второе, похоже, фамилия, его произнес отчетливей — Кочарава; кто это был, что за женщина — мать? Жена? Близкий человек, или враг, с которым не успел свести счеты? Теперь уже не узнаешь.

Волощук. Какая была его судьба? Провал в памяти. Его не убили. Так что же? Напомнить? — спросила бы Анна. Замолчи, бессмысленная девчонка, тебе этого не понять. Как ты можешь судить? В конце концов, ты умирала, лежа в постели.

Ладно, прости меня. Я помню. Знаю, ты обвиняешь меня в его смерти. Это было в подвалах Пахако, в «общежитии», когда я вдруг свихнулся.

Нет, конечно, не вдруг. Холла сносило куда-то уже, наверное, полгода. Пахако — это просто последний рубеж. Он был тогда болен — скверная примета, люди не должны болеть на войне, — но выздоравливал, в комнате спали сразу две смены проходчиков, вокруг царила тьма, Холл проснулся и увидел, что стоит один посреди космоса, космос был каменный и медленно распадался, в то же время оставаясь на месте, и все это по его. Холла, вине, и приближаются какие-то существа, чтобы его за это судить и казнить.

Он ушиб одновременно обе руки о выступ приборной панели; ладони стали мокрыми. Холл опустил стекло и впустил в кабину ветер. Будь ты все проклято, ведь никто же не сказал, что он убил его. Почему именно его? Когда на Холла навалились и вывернули из пальцев пистолет, он хорошо запомнил — кто-то зажал, словно медвежий капкан, такие лапищи были только у Волощука, значит, был жив, значит, и остался.

А ты узнавал? — спросила бы Анна.

Нет, не узнавал. Было страшно. И довольно, тогда подъезжали к Герсифу, все были живы, Тяни-Толкай нырял из коридора в коридор, Великий Ги устало смотрел вперед, а Холл, положив ноги на открытый люк передней кабины, разглядывал карту-схему. Картина выходила невеселая.

Герсиф — город там, или поселок, бог весть, но именно к нему вел последний пеленг — находился в центре нагорья, превращенного тиханцами в то одноэтажное мелководье, которое так не нравилось Звонарю. Контролировали уровень в секторе пять регулировочных башен, через которые и предстояло выйти на поверхность — они образовывали почти правильный пятиугольник со стороной ориентировочно в триста километров.

Главная неприятность состояла в том, что две северные башни были построены в приподнятой, «сухой» части нагорья, о подходах к ним ничего известно не было, и пятиугольник автоматически превращался в треугольник, а это значило, что срывался накатанный «ход конем» — явиться на свет божий из одной колонны, пройти на «Стормере» над объектом и уйти в другую. Вместо этого получался несуразный крюк, протяженность которого грозила многими осложнениями. Правда, под горами проходил какой-то лабиринт, но три отпущенных дня, да нейтральная зона, да без координатных маяков — это на самый безнадежный случай.

Скоро он и наступил.

Вечером девятнадцатого Холл и его команда прибыли в Саскатун — заброшенный шахтерский поселок километрах в ста на юго-восток от Герсифа, два кольцевых штрека один над другим. В старину здесь что-то добывали, кажется, сланец — стены в некоторых местах отсвечивали слюдяным блеском. Тут произошло небольшое открытие — не отмеченный ни на каких картах, от Саскатуна на север, то есть в сторону Герсифа, уходил капитально оборудованный тоннель допотопной работы. Холл насторожился, но посчитал, что неожиданности в начале лучше неожиданностей в конце, на разведку отправил Кантора с Георгием, а сам с остальными помчался на Тяни-Толкае по коридорам нижнего эшелона в Чиарру — проверить подходы к ближайшей из башен.

Подобрались очень хорошо, аккуратно прорезали окошко, Волощук включил свою электронику, на зеленых экранах засветились и побежали яркие неровные пики.

— Антенну чуть вперед, — сказал Волощук. — Что-то они здесь здорово гонят.

Удалось поймать все три установки — параметры были вполне стандартными, за исключением того, что работа шла в необычном лихорадочном режиме — разница во времени перепуска составляла меньше двух часов вместо привычных шести-восьми.

— Как бы у них и без нас насосы не сгорели, — заметил Холл, — Черт разберет, что это значит. Уходим.

В Саскатун они вернулись к утру и застали там размещавшуюся группу прикрытия — передвижной заводик, или табор, как выражался Звонарь; у подобных заведений был характерный опознавательный профиль, и тиханцы, по какому-то изгибу своей логики, их обычно не трогали. Прошло полсуток из трех назначенных.

Возвратились Кантор и Георгий.