Андрей Лях - Истинная история Дюны

– Что это за страна, откуда ты родом? – спросила Алия.

– Это на севере. Там снег. Все ходят на лыжах. Как говорится, передвигают ноги по замерзшим осадкам.

– Ты не хочешь говорить об этом.

– Да, не хочу.

– Почему?

– Потому что Россия – это не страна, а болезнь, и русский – не национальность, а диагноз. Когда-то было иначе, а теперь так. Впрочем, допускаю, что так было всегда. И хватит об этом.

– Тебе тяжело.

Синельников встал перед ней, свесив руки.

– Послушай, уж не просто так человек все бросает и забирается к черту на рога в пустыню, чтобы стать отшельником. Между прочим, у нас сейчас спуск на воду и испытания. Иди сюда и помоги мне.

Лодка звучно шлепнулась о воду. Синельников осторожно прошелся по решетчатому днищу.

– Погоди, – сказал он. – Ее же надо как-то назвать. Без этого нельзя. Придумай какое-нибудь имя.

– Я не знаю, – растерялась Алия. – Какие имена бывают у кораблей?

– И я не знаю. «Стерегущий»? «Грозящий»? Не «Аврора» же… «Нимиц»? «Бисмарк»? Был такой крейсер «Киев»… Нет. Знаешь, давай назовем эту лодку «Ордынка».

– А что это значит?

– Так называлась улица, где я рос. К тому же в этом слове есть что-то кочевое, соответствует ситуации… Итак, нарекаю тебя «Ордынкой»… Полагается разбить бутылку шампанского, но с шампанским у нас тут некоторая проблема… Отложим. Краткие испытания – и отчаливаем. В Арракине уже наверняка знают, где лежит разбитый орнитоптер. Что-то мне подсказывает, что ты не мастер спорта по плаванию.

– Это точно.

– Господи, у тебя, оказывается, красивая улыбка! Долго же ты это скрывала… Ладно, рискну здоровьем в одиночку. Ну-с… плыви, мой челн…

Насос из артезианской скважины на штыре с пластиковой кишкой без усилий и почти бесшумно пронес по недвижной черной поверхности скрепленные решеткой сардельки-баллоны и Синельникова вместе с ними; «Ордынка» промчалась вперед, назад, и круто переложенный румпель заставил ее прянуть вбок, гулко захлопав по воде пластиковым брюхом.

– Православный, глянь-ка, с берега народ, посмотри, как Ванька по морю плывет, – пропел Синельников. – Держи ее за нос, грузимся – клади винторезы, я отключу технику…

Ни вес экипаж, ни походного имущества никак не отразился на осадке, Синельников скомандовал: «Отдать швартовы!» – нажал на гашетку дрели, и бетонный причал, отпрыгнув назад, растворился в темноте.

– Как капитан, назначаю тебя впередсмотрящим, держи карту и считай горловины цистерн. Ошибешься – нам век из этих подземелий не выбраться, аккумуляторов хватит на двое суток, дальше – адью. Кстати, послезавтра придется где-то вылезать и разворачивать солнечные батареи…

Утомленные странствиями, они устроились на ночлег на какой-то платформе – листе рифленого металла, подвешенном к потолку зала на вмурованных крючьях в метре над водой.

– Что-то здесь ставили в былые времена, – предположил Синельников. – Генератор или компрессор…

Тщательно привязав лодку, путешественники расстелили захваченные из карамагской берлоги спальные мешки, но возбуждение дня еще не улеглось и, несмотря на усталость, спать никому не хотелось.

– Что ты там все время записываешь в этот блокнот? – со своего края платформы спросила Алия. – Ты еще и писатель?

Синельников хмыкнул.

– Я не писатель, но, видишь ли, какая штука… Это трудно объяснить. Бог создал человека по образу и подобию. А Бог – он же творец, значит, и мы должны что-то творить… в соответствии с высшим замыслом. А что мы творим? Скачем по дюнам да крошим друг друга… не творим, а вытворяем. Просто срам… Ох, что-то я и в самом деле начал проповедовать… Вошел в роль, ничего не скажешь… В общем, стало мне однажды обидно. Вот я и принялся записывать, что в голову придет по ходу дела. Может, творца из меня и не выйдет, но хоть что-то осмыслю.

– И что же ты осмыслил?

– Да здесь много интересного. Дюна – это философия.

– Философия?

– Да. Например, философия воды. Цену воды познаешь в пустыне… Эк меня разбирает… Ну ладно. Вы так к этому всему привыкли, что многого не замечаете. Ну, скажем, в съетчах я не видел ни одного стакана. Фримены пьют из пиалы. В стакан или кружку воду наливают быстро, она оттуда никуда не денется. Пиала плоская, в нее надо наливать медленно, иначе все окажется на полу. Медленно и внимательно, понимаешь? Это уже ритуальное действие, обряд общения с водой. Такие мелочи скрывают в себе важные вещи. Или еще. Дюна – единственное место, где сохранилось то, что называют устным народным творчеством. Я вообще впервые в жизни увидел: сидят тридцать здоровенных мужиков с оружием и серьезно слушают, как какой-то чудак с балалайкой рассказывает им сказку. Сказание о Гильгамеше. Да где еще такое найдешь?

Он помолчал.

– И что противно, ведь все это пропадет ни за грош, никто ни черта не изучает, не записывает, скоро ни одна собака и не вспомнит ничего. Вы со своими кустиками червю вашему любимому – у вас вся жизнь на нем построена – хоть бы заповедник какой отвели, поисследовали, что у него как, сами ведь ни рожна не понимаете! Нет, как обезумели все: винтовки в руки – и давай мочить друг друга почем зря. Только на это ума и хватает. Из-за чего? Прилетела с Каладана, с задворок, деревенская семейка, Карл, спикер наш хитромудрый, дал вам денег, вы и пошли тут городить да баламутить, и вся планета псу под хвост… Козлы какие-то, право слово, а еще называете себя фрименами…

Во мраке, едва разреженном парой древних, неведомо откуда выведенных световодов, метнулась тень, и у подбородка Синельников ощутил холод прославленного арракинского булата.

– Я дочь герцога из императорского рода, а моя мать – почтенная образованная дама! – в голосе Алии звучала та же сталь, что Синельников чувствовал на своем горле. – Кто ты такой, чтобы нас судить?

– Люди, люди, сюда, – слабым голосом заохал отшельник. – Спасите, помогите, парня с Ордынки герцогиня убивает… Ах, батюшки-светы…

– С тобой невозможно разговаривать серьезно, – кинжал исчез. – Глупая манера – отгораживаться шутками. Я же вижу, что с тобой происходит.

– Ничего со мной не происходит. А вы тут доиграетесь. Нельзя вечно напрашиваться на войну – пожалует к вам… сама знаешь, кто.

– Да, – шепотом сказала Алия, – я верю в эту легенду. Тамерлан, дух войны. Я знаю, он уже здесь… Некоторые говорят, что это воскресший Искандер. Ты видел его?

– Доводилось… У него есть другое имя, и он меняет обличья. Теперь его зовут Кромвель… Наверное, ты права, Карл уже вполне мог сюда его притащить, он как ядерное оружие – жди его в самом больном месте. Дай ему волю, тут через десять лет одни клоны останутся, а ваши вожди с ума все посходили…