Людмила Фатеева - Знай свое место

- Только тебе, Евдоха, - он почему-то называл меня только так, - только тебе...

Художник поставил передо мной холст, прислонив его к стене.

- Натюрморт, - гордо изрек он.

Поначалу я хотела оскорбиться. Но не смогла.

Огромная, надрезанная вдоль толстая сарделька, раздваивающаяся на конце, уныло свисала с огромной же тарелки. А по бокам красовались два, очевидно вареных, облупленных и почищенных яйца. Яйца густо были присыпаны то ли мхом, то ли укропом. На кончике сардельки блестела капелька майонеза. Художник завывал о вызове обществу, о чистоте линий. Я, черствая, только пожала плечами и проговорила:

- Извини, я подумала, это твой автопортрет.

Художник с досады вцепился в бороду и снова исчез за занавеской. По-моему он туда бегал так часто не столько за своими творениями, сколько приложиться к бутылочке - пьянел он на глазах.

- Мечта влюбленных, - с дрожью в голосе произнес он, поворачивая ко мне очередной холст. И я не выдержала. Слезы побежали по мои щекам сами, против моего желания. Я тихо булькала, пытаясь скрыть смех, но получалось, кажется, плохо. Да и как еще можно было реагировать на подобный шедевр: в нежно-розовых тонах уютно торчал посреди пустой комнатки веселый голубой унитаз. На двоих. Два сиденья, выполненные в форме сердец, ласково приникли друг к другу. С веревочки для смыва свисало пробитое Амуром сердечко. Сам Амур восседал выше, на крышке унитазного бачка, выполняя на полставки обязанности шишечки от крышечки.

Не в силах больше сдерживать хохот, я вскочила и побежала. Но вообще-то я была удовлетворена: будет, чем поживиться на завтрашней сходке в Музее искусств. Весь колчан стрел выпущу в ху-до-нужника.

Единственный неудачный опыт общения с "народом" раз и навсегда определил для меня круг общения, за который - ни ногой.

Как-то, мне стало скучно. Город маленький, все - как муравьи в муравейнике, почти родственники. Я уже могла точно определить, пополнит человек мою свиту или его можно выбросить за борт. И заумными разговорами вкупе с гениальностью самородных поэтов и музыкантов пресытилась. До политиков мне отсюда не дотянуться, хотя, я думаю, это преинтереснейшие экземпляры словно экскурсия в серпентарий. Самые опасные и лживые твари среди человекообразных. В общем, стало неинтересно коллекционирование уровне Горска. Хотя, осталась еще неисследованная нива, не считая спортсменов и религиозных фанатов из многочисленных мелких общин, с которыми иметь общие дела было скучно уже заранее. И я затеяла экспедицию в мир криминала.

Оделась попроще, но вызывающе, и пошла в парк. Где и встретила этого ужасного человека. Он подсел ко мне на лавочку и до смешного примитивно завел разговор. Кажется, он спросил который час. Нет, не так.

- Девушка, сколько времени? А свободного?

Потом он сиплым голосом рассказывал мне байки про лесоповал и романтику жизни крутого уркагана, показывал забавные наколки и все приглашал выпить портвейна. И я пошла. На какой-то замызганной хате нас встретила компания таких же ужасных мужиков. Пить я не стала, но решила провести эксперимент и покорить всех до одного - мы изучали на курсах поведение в нестандартных ситуациях. Но моя затея провалилась с треском. Все довольно быстро напились до невменяемости, а один урка, только что вернувшийся с очередной "ходки" (я уже немного понимала их речь), под шумок попытался залезть мне под юбку. Я искренне возмутилась, обрушила на голову нахала стоявший поблизости табурет и немедленно смылась, проведя для себя ту черту, преступать которую ни в коем случае нельзя, если не хочешь приключений с необратимыми последствиями на свою симпатичную попку.

После неприятного инцидента я сочла необходимым пройти курс обучения восточным единоборствам, чтобы быть готовой ко всяким неожиданностям, чем еще больше подняла свой авторитет в городе. И снова все пошло по привычному, уже давно наскучившему кругу".

5.

Даниил

Мне предстояла пара омерзительных вечеров. Когда я получил задание отправиться в этот захолустный городок и ожидать там возможных дальнейших указаний, я надеялся, что возможность не станет необходимостью. Находиться в обществе людей мне до сих пор было не совсем приятно, если не сказать большего.

Как все-таки странно устроен мир. Я всю жизнь положил на то, чтобы оказаться в царствии небесном, в чертогах Всевышнего. Но и после смерти мне суждено было остаться на грешной земле. И совершенное исправлению не подлежит. Сейчас уже я начинаю догадываться, что вовсе не Господь руководил моими поступками, хоть и грех это большой - такие мысли. Но сейчас мне уже терять нечего.

Однако привычки держат сильнее всякого страха, особенно привычки многолетние, посеянные еще в детском сознании и взращенные в зрелом возрасте под наблюдением старших и мудрых собратьев.

В монастырь, где и принял постриг в двадцать пять лет, я пришел, добровольно отрекшись от суетного мира. Я исполнил свой долг, и больше меня ничего не держало по ту сторону жизни. Сестра долго отговаривала меня, но у меня был один ответ: пора, Бог помог мне, значит, я ему нужен. Я до сих пор уверен, что именно Всевышний дал мне силы преодолеть все земные беды и направил на путь истинный.

Мы с сестрой остались без родителей - они погибли во время пожара на заводе - когда мне было четырнадцать, а сестре - восемь лет. Времена для страны были трудные, во всю бесчинствовали враги народа, всем было несладко. Господь не разлучил нас с сестрой. Мы не попали в детдом, а остались на попечении бабки Веры, она жила в пригороде, в своем доме. Квартиру родителей взяло назад государство, родительские вещи пришлось продавать на городской барахолке за бесценок. Я с грехом пополам закончил восемь классов, и бросил школу. Бабка Вера только приветствовала мое решение.

- Господь дал жизнь, даст и образование, и специальность, и работу, твердила она ежедневно и ежечасно.

Бабка два раза в день водила меня на службу в храм. Заутреня и вечерня стали обычным и привычным делом. Я ходил с ней в церковь, сначала как на постылую работу, потом стал ждать встреч с Богом с огромным нетерпением. Меня приметил батюшка. Начал приглашать к себе на душеспасительные беседы. Моя душа была открыта миру - слишком изголодалась по ласковому слову, по благому делу. Речи батюшки впитывались мной, как целительная утренняя роса, разум очищался от скверны знаний, несущих неугодное Богу сомнение, смущающее душу, и наполнялся истинной верой.

Через год умерла бабка Вера. На мои плечи целиком и полностью упала забота о сестре. Я принял с радостью это испытание. Пособие нам выдавали крошечное, но я выкручивался, много работал, учебу забросил еще раньше. Сильно выручал оставшийся от бабки огород. Сестричка моя всегда была сыта, я следил, чтобы одевалась не хуже других, постоянно следил за ее учебой. В общем, в пятнадцать лет я стал, скорее, отцом, чем братом.