Николай Дашкиев - Зубы дракона. «Властелин мира»

Майя стояла, скрестив руки на груди. Ее тело невольно напряглось, приобрело грацию и красоту, присущие лишь влюбленным, чего нельзя вызвать по своей воле; черные бархатные глаза, обычно такие задумчивые, засияли тревожным и радостным блеском, губы невольно раскрылись, а грудь дышала глубоко и учащенно.

— Лаптев… Андрей…

Да, она согласна пойти к нему, даже не спрашивая себя, пришла ли настоящая любовь, или нет. Она поедет сейчас, бросит мать, которая едва поднялась на ноги после болезни. А может быть, так и нужно… Только хотелось, чтобы все случилось немного по-другому, как-то не так… Ну, приехал бы сюда Андрей, похитил ее темной ночью и увез на край света… Каждой женщине немножко хочется быть похищенной, хотя бы от самой себя. Это романтика, дань нежного и чуткого энергичному и сильному.

Майя бросилась к чемоданам, наспех собрала кое-какие вещи и побежала к матери.

Рани Мария плакала. Сатиапал уже предупредил ее об отъезде дочери.

Но каждая мать прежде всего печется о счастье своего ребенка. От рани Марии не укрылось возбуждение Майи, ее желание ехать. А дочери казалось, что она старательно спрятала свои чувства. Мать вспомнила себя в таком же состоянии и поняла все.

— Будь счастлива, доченька! Будь счастлива!

— До свидания, мамуся! Я приеду скоро-скоро!

Рани Мария покачала головой. Она знала: если дочь и вернется, то совсем иной. Кто знает, ждет ли ее счастье, но такова жизнь.

— Езжай, доченька!

Рани Мария махала рукой вслед автомашине. Дочь жадным взглядом оглядывала все вокруг.

Обыкновенная дорога, обыкновенные джунгли. Но для Майи они полны неизъяснимой прелести, словно ведут ее в сказочный мир. Ведь впервые девушка покинула стены имения, впервые услышала призывный шум встречного ветра в ушах. А впереди жизнь — волнующая, полная. Прошлого не существовало. Оно исчезло, спряталось, как родное имение за поворотом дороги.

Машина остановилась у моста. Из нее вышел и направился обратно Чарли Бертон. Он что-то говорил, Майя отвечала и через минуту забыла, что именно. Ей не до него.

Перед Навабганджем, во время вынужденной остановки, когда шофер прочищал карбюратор, старый Джоши тронул Майю за рукав.

— Рани, что это означает, если ночью в лесу мигает красный огонек — быстро-быстро.

Майя встрепенулась, словно освобождаясь от сна, удивленно посмотрела на старика и звонко засмеялась:

— Не знаю, Джоши!.. Я нич-чего не знаю!.. Это Навабгандж, да?.. Подождите, а кто идет там, мимо баньяна?

Не успел Джоши опомниться, как Майя вихрем вылетела из машины и побежала вперед. Вырвавшись из его рук, следом за хозяйкой помчался и Самум.

Джоши присмотрелся внимательнее и узнал сагиба Лаптева.

Майя подбежала к нему, протянула обе руки. Русский привлек ее к себе. А потом они целый час, а то и больше, стояли на дороге и говорили, говорили. О чем? Рассказать мог бы только Самум. Но он, животное порядочное, чужих секретов не выдавал.

Глава XVII

Напрасно напрягал слух старый Джоши — в разговоре двух на дороге вблизи Навабганджа не было ничего секретного. Даже больше: если бы его застенографировать, он вряд ли смог заинтересовать читателя.

Действительно, какие чувства может вызвать у вас обыкновеннейшая проза: "Я приехала к вам поучиться". И "Очень рад"… Раскроет ли вам их душевное состояние старательно процитированный монолог на тему "Достижения советской нейрохирургии"?

Печатное слово — только бледный отпечаток слова живого. Если бы с помощью хитроумных значков удалось зафиксировать, а потом воспроизвести интонации, тембр и силу каждого звука, мы не могли бы понять, почему иногда самая будничная фраза приобретает такую глубину содержания. что для ее расшифровки нужно написать целый роман, а патетика и лирика подчас наталкиваются на стену безразличия и разлетаются во все стороны блестящими холодными осколками.

Говорит не только язык. Свой язык имеют и глаза, и руки, и все тело.

Вот девушка мнет краешек "сари" — неприхотливой одежды индийских женщин, говорит тихо, доверчиво, а может быть, молчит, изредка кивая головой. На ее розовое ушко игриво спадает золотой локон, и вам очень хочется коснуться его. На белой шее девушки дрожит жилка — такая целомудренная и робкая. Девичья грудь дышит глубже, чем обычно, — и она тоже умеет выразительно говорить: то затаит дыхание, то вздохнет с облегчением.

Вы не смотрите ни на что, а видите все. Видите, не анализируя и не доискиваясь причин. Да и зачем их искать? Любовь избегает разрушающего анализа. Она синтезирует, жадно собирает ощущения, чтобы вдохновенно приукрасить и объединить в чарующий образ лучшего в мире человека.

Нет, Андрей Лаптев и Майя не говорили о любви, не пели дифирамбов пейзажам и погоде, не вздыхали, тайком поглядывая друг на друга. В их беседе фигурировали скальпели и трепаны, тампоны и прочие принадлежности, необходимые в хирургии, но слишком далекие от лирики. И все же именно там, возле баньяна, который каждый год в канун Азарха служил сборным пунктом калек из всей Бенгалии, произошло первое объяснение влюбленных.

Сначала Лаптев сопротивлялся своим чувствам. Он с тоскливым беспокойством думал о том, с каким злорадством, с каким подчеркнутым презрением отнесутся к нему те лицемеры и ханжи, которые все человеческие чувства и порывы готовы пронумеровать, проштемпелевать и подшить в соответствующее "дело". Они будут стараться растоптать грязными сапогами самое чистое, чего сами никогда не знали, постараются отравить жизнь и ему, и Майе.

Лучше бы не было этой встречи, не рождалось бы это чувство. Но если так случилось, нужно защищать свое право на счастье.

Андрей настороженно искал в разговорах сослуживцев малейших намеков, готовый в любую минуту резко прервать попытки вмешиваться в его личную жизнь, но в экспедиции был дружный коллектив борцов за жизнь, который прошел огненную купель фронтов Отечественной войны, научившую искренности отношений и взаимному уважению. Доцент Лаптев — новичок в экспедиции; он не знал ее традиций.

Он пришел к выводу, что о его чувствах к Майе никто не догадывается.

Все видели, все понимали, что происходит с Андреем Лаптевым… и молчали. Когда человек в таком состоянии, его лучше не трогать. Настанет время — и он сам заговорит, поделится радостью или горем, попросит совета. А сейчас пусть в нем перекипят чувства, испарится лишняя анергия… Майю в экспедиции встретили сдержанно. Будь она обыкновенной индийской девушкой из какого-нибудь селения, к ней отнеслись бы, как к хорошему другу, как к ученику, способному впитать все лучшее, что может дать советский человек. Но она явилась как дочь раджи, как представитель чужого мира, поэтому к ней внимательно присматривались, оценивая по самым суровым критериям, и до поры до времени отгораживались подчеркнутой вежливостью.