Виталий Чернов - Сын Розовой Медведицы. Фантастический роман

В этот раз Хуги, не подозревая о возможной опасности, шел по направлению к Старой Ели. Он и раньше ходил мимо нее, но в сопровождении Полосатого Когтя.

Был полдень. Пахло настоем трав, по стволам редких сосен, обозначавших верхнюю границу хвойных лесов, стучали носами дятлы, сновали вверх и вниз поползни, где-то в зарослях арчи щебетали дубоносы, где-то ворковала горлица.

Внезапно Хуги спиной почувствовал чей-то взгляд. Он быстро оглянулся. Из-за круглого валуна, глубоко вросшего в землю и опутанного высокой травой, на него глядела пара волчьих глаз. Хуги не мог остаться равнодушным к этому взгляду. Он предупредительно зарычал. Но уже и спереди, из-за другого камня, тоже поднялся волк. В заднем Хуги узнал Бесхвостого, а в переднем, который был дальше и весь стоял на виду, не трудно было угадать Длинноногого. Хуги моментально оценил свое незавидное положение. Он вторгся в непосредственные владения волков — территорию их логова, и встреча с ними не сулила теперь ничего доброго. Звать на помощь было некого, да и не успел бы. Звери могли кинуться в любую секунду, и тогда Хуги, вертя головой, стал медленно пятиться в сторону ближних сосен. И волки поняли, что он отступает. Первым выскочил Бесхвостый, огромный, лохматый, с горящими зеленовато-дымчатыми глазами. Но он был стар и уже не мог, как прежде, в два-три прыжка покрыть то расстояние, которое отделяло его от Хуги. Одновременно бросился со своего камня и Длинноногий. Беззащитному мальчику пришлось бы плохо, не будь рядом спасительной сосны. Кинувшись со всех ног, Хуги успел добежать до дерева и, сделав упругий толчок, взвился в прыжке к толстому, отлого росшему суку. Его гибкое тело мгновенно перевернулось в воздухе и взлетело еще выше. Он повис вниз головой. Бесхвостый прыгнул первым, его огромные лапы с темными когтями глубоко расцарапали медную кору дерева. Пасть щелкнула у самой головы Хуги. Изогнувшись, как ящерица, мальчик схватился рукой за следующую ветвь. Он визжал, лязгал зубами от страха и негодования.

Длинноногий, подоспевший вторым, прыгнул тоже. Прыжок был выше прыжка Бесхвостого, но достать Хуги было уже невозможно. Загнанный на сосну, он с остервенением хватал с веток шишки и грыз их в слепой ярости и бессилии. Одну запустил вниз и увидел, что угодил ею в покатый лоб Бесхвостого. Волк отскочил от дерева с глухим рычанием. Тогда Хуги, словно прозрев, понял, что у него есть руки и что ими можно защищаться на расстоянии. Он сорвал несколько шишек и снова бросил их в волков, и с каждым броском волки старались поймать их в воздухе или же уклониться. Вскоре, однако, Бесхвостый утомился, отошел от дерева и лег в траву, зорко следя за каждым движением Хуги. Длинноногий, убедись в бесплодных попытках достать человека на дереве, тоже отошел и лег с другой стороны. Хуги оказался в западне.

9

В долину Черной Смерти, как называли ее казахи, экспедиция прибыла вечером. До захода солнца оставалось еще часа два, и можно было не торопясь разбить палатку, приготовить ужин и теперь уже на месте, не спеша, обсудить дальнейший план работы.

Места кругом были настолько глухи, настолько живописны в своей дикости, что даже вызывали робость перед ними. Из долин хорошо проглядывались взъемы гор с отлогими впадинами, с каменными выступами, расположенными амфитеатром, с почти отвесными кручами, покрытыми разнотонной окраски лесом. Чернели каменные утесы, называемые бараньими лбами. И выше всего этого, кажущиеся недоступными, ярко белели отчеркнутые свинцовыми тенями, покрытые вечным снегом и льдами пики утесов.

— Сколько же до них отсюда? — спросила Дина Кара-Мергена.

— Кто знает, — ответил он. — Может, десять, может, пятнадцать верст. Шибко далеко.

— Да ведь они рядом!

— Э-э, Дина-апа! Так только кажется. Далеко-о!

Дина, еще раз оглядев панораму гор, сокрушеннопокачала головой. Впервые в ее душу закралось сомнение: да можно ли на таком пространстве, в такой непроходимой глуши отыскать маленького дикого человека?

У разбиваемой палатки стучали топорами, забивали колья, упруго звенели оттяжки. В стороне, отгоняя хвостами слепней, фыркали лошади, пущенные пастись.

— Боже, красота-то какая! И сколько во всем этом музыки! — сказала Дина, глядя на узорное поле маков. Она от кого-то слышала, что если долго нюхать их, то спать будешь крепко-крепко. Да она и без них уснула бы сейчас с удовольствием. Все тело, особенно поясницу, разламывало от долгой езды. Сошла с седла и почувствовала, что не может шагнуть. Казалось, ноги согнулись ухватом и были просто приставлены к бедрам. Каждый шаг отдавался болью.

— Вон там ключевая вода есть, Дина-апа, — сказал Кара-Мерген. — Можно немножко лицо освежить, ноги. Только сперва мало-мало отдыхай. А то болеть будешь.

Ужинали поздно. Ели зажаренное на вертеле мясо барашка, подаренного Кильдымбаем. Ужиная, наблюдали закат, восторгались игрой светотени, пляшущей на далеком красноватом утесе, увенчанном белым шлемом. Говорили:

— Хорошо бы постоянный лагерь ставить здесь. Куда же мы с лошадьми на такие кручи потащимся?

— Да, это место шибко хорошее. Ветра мало. Воды много. Травка кругом сочная. Лошадь оставлять можно. Казахская лошадь привычная. Сама гулять будет.

— А это небезопасно?

— Не-ет, какая опасность? Сюда никто не гуляет. Казах не придет, боится. Дикий зверь тоже в долину не ходит. Я так думаю, палатку надо оставлять, всякий шурум-бурум тоже оставлять. Я доглядать стану.

— Мы же без вас не обойдемся в горах.

— А-а, нет. Я вместе пойду. Потом, когда надо, сюда вернусь. Муку, крупу понемножку тащу. Мультык даете, архар добывать буду. А так, где махан возьмешь?

— Мне кажется, он подает хорошую мысль, — сказал Скочинский.

— Да, но в этих горах я не хотел бы слышать выстрелов. Мы можем напугать мальчика, и он уйдет, — ответил Федор Борисович.

— Зачем пугать? — сказал Кара-Мерген. — Я стрелять здесь не буду. Я в другую сторону пойду. Вон туда-а, там тоже архаров много.

Федор Борисович за то время, пока они ехали, постарался внушить Кара-Мергену, что фактически никакого Жалмауыза нет, что все идет от суеверия и совпадения фактов. Но в действительности в этих горах должен обитать одичавший мальчик, воспитанный медведями. Вот его-то он и видел, после выстрела подскочившего к убитому пестуну, а не вылезшего из его шкуры. Кара-Мерген вроде верил или, во всяком случае, делал вид, что верит, однако было видно, что безотчетный страх перед Жалмауызом сидит в его душе еще крепко.

— А он, шельмец, — имея в виду одичавшего мальчика, сказал Федор Борисович, — неплохо устроился. Табу, наложенное на эти горы, хорошо охраняет его от людей. Ну, а звери вряд ли ему сейчас опасны.