Егор Фомин - Лестинца

Гвардейцы и стражники уже давно шумели, сталкивая кубки, расплескивая жидкость на столы, отрывая куски мяса и бранясь, смеясь и производя прочий невероятный шум.

— Светлый принц, — обратился в Кан-Туну Ун-Рон, — я вижу ты знаком со всеми принцами, кроме досточтимых близнецов. Позволь, я представлю их тебе. Рун-Рен, — с этими словами ближний к Кан-Туну принц повернул голову и склонил ее в приветственном поклоне, — и Тан-Рен, — приветствовал дальний из близнецов.

— Я думаю, — поднялся со своего места Рун-Рен, глядя прямо в глаза Кан-Туну, — мы сумеем принять нового принца в наш круг, как подобает. За нашу победу!

— За победу! — прокатилось по зале приветствие, сопровождаемое звоном кубков и плеском напитка.

Принц осторожно пригубил из своего кубка и вновь ощутил жгучий и дурно пахнущий огненный шар, прокатившийся по горлу и плеснувший в желудок. Неприятное тепло разливалось по жилам. Подкатывала дурнота.

И все же Кан-Тун чувствовал себя довольно сносно. Его грело ощущение, что он все-таки достиг того, к чему стремился могущества, дарованного его династии богами. Лишь немного смущала не очевидность власти и непонимание того, в чем она заключается. Неясным также оставалось и то, почему все связанное с этим вопросом не обсуждается. И, хотя последнее еще как-то можно было понять, легче от этого не становилось.

— Скажи, светлый принц, — обратился Кан-Тун к соседу, решившись прояснить свои вопросы, — все обязательно должны править вместе, или каждому выделяется собственный лен?

— Что? — повернул к нему голову Рун-Рен.

— Ты слышал.

— А-а, — загорелись его глаза недобрым огнем, — править собрался… — и он осушил полный до краев свой кубок, не закусывая, утерся рукавом и вновь обратил свой взор на Кан-Туна, — править… Где?

— Насколько я понял, не все так просто, как кажется…

— Чего? — недоброжелательность неуверенно сменялась обычным непониманием.

— Я полагаю, светлый принц не страдает пороками слуха, улыбнулся Кан-Тун.

— Нет, — отрезал тот, вновь наполняя свой кубок — просто ни пьяна не слышно!

— Я говорил о том, — терпеливо, но теряя уверенность в том, что он что либо понимает, вновь начал принц, — что все мне показанное до сих пор — лишь испытание. Могущество богов должно принадлежать достойным. Так?

Рун-Рен удивленно на него посмотрел, вновь осушил кубок и ничуть не замутившимся взглядом вновь вперился в глаза принца.

— Я ненавижу все ваше колено! Вы — проклятые богами выскочки! Но… — голос его утратил яростную суровость и наполнился непонятной горечи, — я скажу тебе — не смотри дальше, чем можешь видеть. Все перед твоими глазами. Этот замок — не дворец в облаках. И еще, — он вновь разъярился, — берегись меня и моего брата. Верно, Тан-Рен?!

— Верно, Рун-Рен, — подхватил Тан-Рен, хотя и не слышал предыдущего диалога.

— Выпьем, Тан-Рен, — гаркнул на всю залу первый, — За последних из рода Ренов!

— За принцев третьего колена! — подхватил его брат.

На дальнем конце стола гвардейцев восемь человек оставили гомон и, неожиданно трезво и слаженно встав, молча осушили свои кубки.

— Светлый принц, — нарушил женский голос тишину отгремевшей паузы, — а почему бы твоему шуту не развлечь нас?

Кан-Тун задумался было над ответом, но Итернир уже сам повысил голос:

— Я жонглер, и не привык плясать под дудку равных!

— Ну что же ты, неужели ты не кривлялся перед благородными, не унималась Кара, — покажи, на что ты способен, давай!

— Давать — не мужское дело! — глумливо усмехнулся тот.

Стража и гвардейцы радостно захохотали, хлопая руками по скамьям.

— Ты назвал себя мужчиной?! — очень удивилась Кара.

Стража и гвардейцы захохотали еще радостнее.

Итернир уже полез, было в карман за словом, как вдруг поймал взгляд принца, сидевшего рядом с этой женщиной, Рен-Туна. С особой безысходной печалью вертя кубок в своих руках, он смотрел на Итернира с таким ироничным пониманием, что тот неожиданно даже для самого себя проглотил неродившуюся остроту.

— Что же ты замолчал? — обрадовалась Кара, — Настоящему мужчине всегда есть, что сказать!

Стража и гвардейцы наслаждались удавшимся вечером.

— Было бы о чем молчать, а уж что сказать — всегда найдется… — громко ответил Итернир.

— И все-таки, я скажу, — поднялся он, с полным кубком, — Я предлагаю выпить за мужчин, которые могут славно постоять за себя, и полежать за других!

Его здравица была встречена одобрительным гулом, и стуком кубков.

Рен-Тун улыбнулся Каре, пустив сеть морщинок из уголков глаз, и, нежно притянув ее к себе коснулся губами щеки.

Ополовинив кубок в этот раз, Кан-Тун почувствовал, что больше сидеть за столом у него нет сил. Позывы из самой глубины души звали на свежий воздух. И он понял, что не может противиться самым искренним требованиям своей натуры. Поднявшись, пробормотал только: «Светлые принцы, я ненадолго», и направился к выходу. Однако его отсутствие заметили лишь капитан замковой стражи, Ланс с Итерниром и Рен-Тун. Но Ланс и бровью не повел, флегматично пережевывая мясо, Рен-Тун молча посмотрел вслед, все так же покачивая кубком, капитан блеснул твердым взглядом, а Итернир подобрался, намереваясь следовать за принцем.

Ночь уже блистала колючими огоньками звезд над замком. Принц успел отойти на несколько шагов вглубь двора и не сумел сдержать напора внутренней стихии. Стало легче, даже шум в голове чуть поутих. Отдышавшись, Кан-Тун поднял взгляд в небо. Внизу оно было как-то мягче, синее. А здесь звезды выглядели словно блестящие кончики игл в черном провале неба. Внизу казалось, что звезды посланники богов, их глаза, что небо помнит о земле, а здесь звезды были безучастны.

Здешняя ночь не баловала звуками. Не было слышно сверчков и лошадиного храпа. Не было слышно птиц. Лишь стучали кости в стаканчике у ворот, да мягко и неспешно стелился по-над ночью высохший, скрипучий, но какой-то уютный голос:

— Ночь, Викар, это ночь. Ты уже плохо видишь, Викар. Плохо видишь. Я тоже чувствую наступление тьмы. А все-таки, Викар, все-таки не боюсь я, что когда-нибудь, открыв утром глаза, не увижу ничего, кроме ночи. Не боюсь. Определенно, нам с тобой, Викар, не стоит бояться тьмы. Нам есть, что вспомнить, Викар. Когда-то мы видели много пламенных ночей. Ты помнишь, Викар?

— Помню, Тирен, — ответил вдруг другой голос, седой голос, помню…

— Не говори, Викар, не надо, — продолжал первый. — Я слышу. И все-таки, все-таки… все бы отдал, чтобы еще раз увидеть ее глаза. Ты помнишь, какие у нее были глаза?.. Услышать запах ее волос… У нее были дивные волосы, Викар… Я сказал ей, что вернусь. Я обещал ей. Как думаешь, Викар, она ждет?.. Не отвечай. Не надо. Нам, с тобой, пожалуй, слова уже и не нужны… А однако, я еще увижу ее… увижу… определенно…