Джеймс Ганн - Внемлющие небесам

– И все они на месте? – осведомился Уайт.

– Да нет, уже порасходились. – Удастся их немедленно вернуть?

– Пожалуй, да, за исключением проповедника Иеремии и его дочери, которые покинули компьютерный зал несколько минут назад.

– Иеремия… – не тот ли это солитарианский пастор? – спросил Уайт. – Как оказался он у вас?

Макдональд заморгал.

– Его враждебное отношение к Программе приобрело угрожающий характер. Однако после того, как он увидел расшифровку послания, сходящую с печатного устройства компьютера, его враждебность улетучилась. Господин президент, это послание…

– Верните его, – велел Уайт. – Он не должен произнести ни слова о послании, даже вам и вашему персоналу.

– А как с ответом на послание? – спросил Макдональд.

– Об этом и речи быть не может, – жестко произнес Уайт. – Никаких сообщений в прессу, никакой утечки информации, никаких ответов. В противном случае последствия непредсказуемы. Я должен провести совещание. Советую то же сделать и вам.

– Господин президент, – проговорил Макдональд, – я полагаю, вы совершаете большую ошибку. Я настаиваю, пересмотрите свое решение. Разрешите ознакомить вас с содержанием, целями и значением Программы.

Уайт боролся с собственным "я". Мало нашлось бы людей, которые отважились бы указать ему на ошибку. До сих пор рисковал это делать только Джон, а вот теперь еще и доктор Макдональд, и оба умеют постоять за себя. Он знал: более всего следует ценить и беречь людей, умеющих говорить «нет», однако для него они оборачивались кошмаром: он терпеть не мог, когда ему указывали на его ошибки. Тэдди Рузвельт, как писал кто-то (Линкольн? Стефенс?), принимал решение, основываясь на ощущениях в собственной пояснице. «Нечто подобное происходит с Эндрю Уайтом», – подумал он. Откуда приходят его решения, для него почти всегда оставалось загадкой, однако на практике они всегда оказывались верными. Приходилось и ему доверять своей пояснице.

– Я приеду к вам, – произнес он. – И попробуйте меня убедить.

Вот так-то… Единственное, в чем нуждается ученый, это потребность выговориться.

– Исходя из соображений безопасности точное время сообщить не могу, а вас попрошу оставить наш разговор в тайне. Думаю, это вопрос двух ближайших дней.

Он отключился. «Вот и еще одно бремя, – подумалось ему. – Еще одно тягостное бремя на плечах».

– Джон! – позвал он.

Секретарь президента возник в дверях.

– Я как раз занят подготовкой для тебя краткой истории Программы, – сообщил он.

– Ну, спасибо, – сказал Уайт.

Славный парень, этот Джон, и секретарь из него незаменимый.

– Поедешь со мной? – нерешительно осведомился он.

Джон кивнул.

– Если ты этого хочешь.

В его тоне по-прежнему сквозила сдержанность. Когда дверь за секретарем закрылась, Уайту подумалось: возможно, поездка сблизит их, ведь предоставится случай поговорить как следует, а не перебрасываться словами, будто каменьями, вот так, как, например, сегодня.

Джон опять возник в дверях.

– Доктор Макдональд снова на линии. Частный самолет с Иеремией и его дочерью уже вылетел в Техас.

Уайт молниеносно прикинул возможность перехвата лайнера и ареста Иеремии после приземления и даже уничтожения самолета над морем, – под любым предлогом. И то, и другое никуда не годилось.

– Передайте для него в аэропорт прибытия срочное президентское сообщение: я желаю с ним встретиться прежде, чем он что-либо предпримет, и он не должен распространяться о послании, пока с ним не поговорят. Измени наш маршрут. Сперва летим в Техас.

Джон задержался в дверях.

– Отец, – начал он и умолк, потом поправился: – Мистер президент, доктор Макдональд прав. Вы совершаете ошибку. Это событие имеет отношение к науке, но никак не к политике.

Уайт медленно и печально покачал головой.

– Политика присутствует во всем. Впрочем, я отправляюсь в Пуэрто-Рико и предоставлю доктору Макдональду шанс переубедить меня.

Однако он сказал лишь половину правды. В действительности он отправлялся в Пуэрто-Рико, желая еще более утвердиться в уже принятом решении. Впрочем, существовали и другие причины, какие – он и сам еще смутно осознавал. И Джон это прекрасно понимал. Черт возьми! Почему этот парень не желает понять, – дело тут совсем не в интеллекте и мудрости, – такова жизнь; когда-то он и сам был молод и на собственных ошибках познавал, как устроен мир. И теперь от этого болезненного опыта ему хотелось оградить Джона.

– Эти времена закончились, – говорил когда-то ему Джон. – Прекрасные и необходимые, как времена пионеров. Но они минули. Пора понять: нет больше пограничной территории – битва завершена. Ты достиг своего, победа одержана. Нет ничего более бесполезного, нежели солдат после закончившейся войны. Пора браться за другое.

– Всю жизнь я слышу это от таких слюнтяев, как ты! – орал в ответ Уайт. – Ничего не кончилось – неравенство не ликвидировано, а просто лучше замаскировано. Нам следует оставаться неутомимыми в битве, вплоть до окончательной победы, пока существует хотя бы тень опасения, что она ускользнет от нас. Ты должен помочь мне, парень! Я же не воспитывал из тебя белого… Однако все прозвучало не так, как хотелось бы. «Ты нужен мне, сынок», – вот что полагалось бы сказать. – «Ты должен передать факел нашей эстафеты в грядущее. Ты – моя опора во всем!»

И Джон ответил бы: «Отец, я же ничего не знал об этом…» И почему парень никогда не называет его «папа?»

Полет из Вашингтона в Техас – от катапультирования и до самой посадки – оказался хоть и монотонным, но быстрым. Но Джон успел зачитать Уайту краткий отчет о Программе. С закрытыми глазами, откинувшись в кресле, Уайт с раздражением прислушивался к приглушенному свисту воздуха за стенкой, в нескольких дюймах от него с бешеной скоростью обтекавшему полированный металл обшивки. Он давно возненавидел все эти механические и электрические приспособления и устройства, отделившие его от людей; это они швыряли его с места на место, изолировали от остального мира и окружали со всех сторон. Бежать от них невозможно. Он слушал голос Джона, читающего отчет, и чувствовал, как все это начинает заинтересовывать парня и засасывать, и ему захотелось прикрикнуть: «Хватит! Довольно зачитывать мне эту ерунду, слышать ничего не желаю. У меня от всего этого только гудит голова. Зачем ты попусту растрачиваешь свои чувства на все эти бесполезные Программы? Прибереги-ка их лучше для меня! Кончай читать, давай поговорим, как это пристало беседовать отцу с взрослым сыном, – с уважением и общими воспоминаниями, – поговорим о самих себе!» Однако он знал: Джон не одобрил бы таких слов и не понял бы его. И он продолжал слушать голос сына…