Игорь Росоховатский - Понять другого (сборник)

— Мы очень-очень боимся его. Но если люди приказывают и берут бремя ответственности на себя, мы подчиняемся.

Лифт поднимался медленно, кряхтя от перегрузки. Свет ударил в глаза, и мы невольно зажмурились. А когда открыли их, увидели уже знакомый зал в директории и роботов-солдат. Впереди них стоял в угрожающей позе, выставив лучевой пистолет, сам Великий Несущий Бремя. Узнать его было несложно — высокий шлем с позолотой, на груди три буквы — ВНБ. А блестел этот ВНБ так, будто и впрямь был сделан из особого материала.

— Убирайтесь туда, откуда пришли! — закричал он нам громовым голосом, и эхо повторило его слова, усилив и размножив их в разных концах зала. Казалось, что это повторяют солдаты, — и видимые, и спрятанные где-то в стенах:

— Убирайтесь! Убирайтесь! Убирайтесь!

— Здесь приказываю я, — спокойно сказал Николай Карпович, направляя на Великого Несущего Бремя луч автожетона. Но ВНБ только хрипло засмеялся и пригрозил:

— Даю десять секунд на размышление, понимаешь, дорогой?!

Он не успел закончить фразу. Младший научный сотрудник спортсмен Петя Птичкин метнулся к нему и вышиб пистолет.

— Солдаты! — закричал Великий Несущий Бремя, но лучи автожетонов сделали свое дело, включив у роботов-солдат Программу безусловного подчинения человеку.

Диктаторы во все времена были трусливы. Великий Несущий Бремя не составлял исключения. Он мгновенно изменил тон и попытался оправдаться:

— Учтите, дорогие, хотя Город и не выполнял план и выдавал продукцию низкого качества, но работал ритмично, без крупных аварий и потрясений. Это я организовал производство, всех расставил на надлежащие места согласно основному техническому принципу.

— Вот как? — спросил я, подступая ближе. — Интересно, какой же это принцип?

— Надежность! — торжествующе закричал он. — В учебнике как сказано, дорогой? Чем машина проще, тем она надежнее. Каждому известно, что счеты надежнее ЭВМ, а велосипед — самолета. Так я распределил и роботов. В аппарате управления — самых надежных, безаварийных. А другим постарался зажать гайки. Всем известно, дорогой, что лучше пережать, чем недожать.

Тем временем я внимательно приглядывался и прислушивался к нему, улавливая знакомые интонации. И уже почти не сомневаясь в своих предположениях, шагнул, протянул руку и, нажав на защелку, отбросил шлем с его головы. Густые рыжеватые волосы колечками прилипли к его низкому лбу, веснушчатые щеки покрылись пятнами.

— Вы всегда были неучем и бездарью, — сказал я. — Вы не знаете даже, что основной технический принцип требует не просто надежности, а эффективности и надежности. Причем надежность должна служить эффективности, а не наоборот. Вы, недорогой, могли быть Самым-Самым только в Городе роботов, который едва не погубили. А пришли люди — и вашей власти конец, слесарь Железюк, он же Булатный, он же Металлолом.

ТАЙНА ПРОФЕССОРА КОНДАЙГА

1

Тонкий, как игла, фиолетовый лучик метался по шкале. Он выписывал сложные спирали, перепрыгивал деления, как будто перечеркивал их.

Хьюлетт Кондайг в полном изнеможении опустился в кресло. Он не в силах был понять свое детище. Он убрал из кабинета и даже из лаборатории все, что могло давать нейтринное излучение, и все же регистратор не угомонился.

Этого нельзя было объяснить. Все, что знал Кондайг, не давало ключа к разгадке. Куда бы приемник ни помещали — в экранированный кабинет, в подземелье, под воду — луч совершал невообразимые скачки.

После опыта, который был записан под четырехзначным номером, Хьюлетт обессилел. Конечно, можно было бы выдвинуть красивую смелую гипотезу, успокоиться на атом и продолжать работу с менее чувствительными приемниками. Но Хьюлетт Кондайг не любил фантазировать и выдвигать гипотезы. Его чопорная пунктуальность и сухость стали притчей в институте. Вместо «думаю» или «надеюсь» он употреблял осторожное «предполагаю». Для него прибор, сконструированный в лаборатории, был важнее любой способности судить о вещах и явлениях не по их подобию чему-то, уже открытому раньше, а по их отличию от него. Поэтому он и зашел в тупик, не имея возможности ни остановиться на гипотезе, ни согласовать необычное явление с обычными, то есть попросту пройти мимо него.

Хьюлетт сидел в кресле и пустыми глазами смотрел куда-то в угол. Там мелькали фиолетовые блики, ломаясь на гранях приборов. Ни о чем не хотелось думать. Его состояние было похоже на полудрему.

Он принудил себя снова взглянуть на шкалу. И сразу же подался всем телом вперед, к прибору. То, что он увидел, было удивительно. Неуемный луч регистратора словно тоже задремал. Он был похож на маятник останавливающихся часов. Вяло, однообразно, в угасающем ритме раскачивался он из стороны в сторону.

«Что случилось за эти минуты? — думал Хьюлетт. — Теперь, когда я смертельно устал, не в силах думать, луч впервые за все время ощутимо замедлил движение. Он ведет себя словно… отражение моей мысли!»

Волнение проявилось в легком ознобе. Мысли, будто кони, которых хлестнули по вспотевшим спинам, помчались сломя голову.

И одновременно луч тоже заплясал на шкале, не задерживаясь на делениях.

«Значит ли это, что я нахожусь перед разгадкой передачи мысли? Стоп! — приказал себе Хьюлетт. — Сначала перестань волноваться!»

Он как бы натянул поводья своих мыслей, и они вздыбились, противясь приказу. И снова случилось то, чего Хьюлетт раньше не замечал или чему не придавал значения: луч начал плясать уже не по всей шкале, а только в центре ее.

Этот приемник значился под номером 18. Кондайг работал над усовершенствованием аппаратов для регистрации нейтринного излучения. В специальных камерах потоки нейтрино попадали в молекулы газа, благодаря своей электрической нейтральности легко проникали в ядра, изменяя внутриатомные силы. Возникали изотопы, и луч регистрировал их рождение на шкале.

Хьюлетт строил все более чувствительные приемники, пока не создал этот — N_18 — с одним только входом для лучей.

И сейчас он рассматривал его так, будто увидел впервые. Он думал: «Всюду — в подземелье, в батисфере, в лаборатории — я находился рядом с аппаратом. Волновался, мучился, бесился, не в силах найти источник излучения. Искал его всюду — в космических лучах, в движении волн и их взаимодействии с обшивкой батисферы, в самой обшивке — где угодно, но только не в себе самом. А может быть, именно я был этим источником и напряженная работа моего мозга раскачивала луч?»

Он представил себе, как мчатся через Вселенную, свободно пронизывая звезды, нейтринные потоки — загадочные «волны мысли». Их могут принимать разумные существа в разных мирах.