Павел Кузьменко - Система Ада

- Ты что, Миша, милый...

Она обвила его крепкими ногами, принимая в просторное нутро и чуть не заплакала.

- Тебе нравится так? - спросил он, не переставая ласкать клитор.

- Буржуазные предрассудки? Да?

Он все делал восхитительно медленно, и оргазм настиг его тогда, когда и самому производителю, и неожиданно для себя застонавшей под ним партнерше этого очень захотелось. Мать-героиня вцепилась ему в задницу крепкими ногтями и не могла отпустить от себя.

- Имя-то у тебя есть, товарищ Еремина? - спросил он ее в пухлые губы.

- Маша, - тоненько ответила она. - Я никогда не встречала...

Она еще немного поерзала под ним. В тусклом керосиновом свете у нее блеснули слезы.

- Мне еще никто из производителей так не делал, так не целовал. Обязуюсь родить живого и здорового мальчика. Приходи потом еще, если тебя это, смертью храбрых не...

У Миши на глаза тоже навернулись слезы. Что за страшная кротовая подземная жизнь! Бежать отсюда, бежать, схватить эту керосиновую лампу и...

Он откинулся в сторону и лежал неподвижно, уставясь в невидимый потолок. Вокруг послышались приглушенные разговоры, шевеления. Видно, в местный ритуал входила и возможность краткое время поболтать. Черт, хоть бы танцы вначале устроили. Нет, это не люди, это нечеловеческая цивилизация с коммунистическими лозунгами, непрерывной войной и планомерным траханьем. Страшнее ли это того, что он читал у Замятина и Оруэлла? Миша силился задуматься.

- Почему я тебя тут раньше не встречала? - спросила Маша. - Ты родился по решению какого съезда?

- Я спустился сюда с неба.

- Это шутка? Ты пошутил? - она сдержанно захихикала.

- Тебе сколько лет? - он понял, что времени поболтать осталось не так уж много.

- Мне? Восемь лет, - ответила Маша с гордостью, но непонятно по какому поводу.

- А как же ты... Как же ты семерых родила? Врешь, что ли?

- Да клянусь Зотовым! - она сделала круглые глаза. - Да ты никак из космического пространства свалился? Или из психиатрической лечебницы для возвращения обществу полноценных...

- Да, как раз оттуда. Все забыл, слава Зотову.

- Глупенький, - она снова прижалась к нему, - в родильном подразделении же все быстрее идет. Ведь социалистическое отечество в опасности. Вот еще троих рожу и заслужу право попасть в рай, в эту, Большую Соленую пещеру.

Послышались голоса - два женских и один мужской. Последний принадлежал капитану Галактионо-ву, а женские - рулевым Здоровых и Зотовой, то есть Кате.

Матери-героини имели право докладывать начальству лаконично и лежа.

- Мать-героиня Штукина. Есть возможное зачатие!

- Мать-героиня Селезнева. Есть возможное зачатие!

- Мать-героиня Долотуева; Нет возможного зачатия.

- Почему? - повысила голос Здоровых.

- Впередсмотрящий не возбудился.

-- Впередсмотрящий Ложкин! - возмутился Галактионов. - В то время, как товарищи проявляют рвение и размножательный героизм, вы плететесь в хвосте социалистического соревнования? Позор! В бой пойдете последним.

- Мать-героиня Симонян. Есть возможное зачатие!

- Мать-героиня Дмитриева. Есть возможное зачатие!

- Сашка! - воскликнула Катя и заткнула свой последний звук ладонью.

Миша сел на нарах и взглянул вниз. Конечно, постельное задание есть тоже боевое задание, но увидеть своего возлюбленного, успешно выполнившим его с какой-то матерью-героиней, которую он увидел впервые, да еще с возможным зачатием, Кате было неприятно.

Когда все тайны Эроса вывернулись наизнанку, капитан Галактионов зычно скомандовал:

- Экипаж встать! Поздравляю вас с успешным окончанием размножения. Выходи строиться.

ГЛАВА 8

Какая бы страшная ни велась пальба, выстрелить лампочку здесь считалось таким же святотатством, ка в наземной войне напасть на Красный Крест. И вдру кто-то это сделал. Маленькое местное светило сагони- зировало в долю секунды яркой вспышкой и сколлапсировало. Метрах в сорока осталась желтеть самая слабенькая лампочка из шести, освещавших этот обширный грот.

И тут же в жутком полумраке теней сосед Шмид справа охнул, засучил ногами по камням насыпног бруствера и, оставив винтовку на месте, сполз на Мишу, судорожно схватил его за плечо и потянул внйз.

Они оказались в классической позе бойца, умирающего на коленях соратника.

В этом немыслимом подземелье одна нелепость громоздилась на другую невероятность. Прошел уже месяц плена и войны, а может, и больше, но до сих ни к чему привыкнуть было невозможно, хотя даже сны снились местные. И вот опять смерть.

Чужая кровь на ладонях была липкой, теплой и противной. У тихого парнишки, за все время не проронившего тут, кажется, ни слова, дырка для излета души оказалась не для надгробной фотографии. Пуля угодила в глаз. А при таком освещении - точно кто-то проковырял грубую дырку в сером комке теста.

Вот жил чувачок, ел, пил, спал, размножался по команде и по команде постреливал. Света божьего не видел и второй сигнальной системой, то есть речью, не пользовался. А сейчас просто умрет. Но ведь это, черт побери, венец творения! Это же сложнейший мыслящий организм, гораздо умнее и сложнее и симпатичнее той маленькой свинцовой дуры, которая прекратила эту жизнь.

- Эй, парень... - растерялся Миша, поддерживая затылок соэкипажника.

Что было делать? Задавать идиотский вопрос "Что с тобой?" Оттаскивать в тыл? Звать санитаров? Может быть, звать, но Миша растерялся.

Они уже, наверное, полдня вели довольно ленивую перестрелку в месте, похожем на настоящий фронт. Грот размером со зрительный зал Большого театра, но при высоте потолка, поддерживаемого несколькими мощными колоннами, метра в четыре был ровно напополам разделен черноструйной речкой Летой. С их cтороны три лампочки и с дудковской столько же. Сели за каменные брустверы с утра и давай, нажимая спусковой крючок не чаще, чем раз в полчаса, валять друг в друга. Перед началом боевой операции капитан Галактионов, конечно, говорил о предстоящей горячей и героической битве за важный стратегический плацдарм, при которой, однако, нельзя было забывать и об экономии патронов. Но и тут потери.

Миша беспомощно огляделся. Неподалеку смутно чернели силуэты еще одного впередсмотрящего, опасно высунувшего голову из-за каменной защиты, лежащего, обняв приклад, и выставившего винтовку чуть ли не вертикально. То ли спит, то ли уже никогда не проснется.

- Товарищ, то... варищ, - пробулькал горлом умирающий у него на руках.

- Что? Что?! - чуть не закричал Шмидт в отчаянии от своей и всеобщей беспомощности.

- Скажи моим... Я умираю, но не сдаюсь. Дело Зотова живет и побежда...