Владимир Михайлов - Спутник «Шаг вперед»

Они установили озотаксор. Понадобилось еще шесть дней чтобы изготовить еще три озотаксора и установить их в нужных точках пограничного пространства. Затем пришлось начинать все чуть ли не сначала: Дугласу пришло на ум — гораздо лучше пользоваться не инертным вещественным экраном, а просто в нужный момент посылать в нужном направлении мощный поток колебаний той же частоты и параллельно — фи-компоненту. Сквозь такой заслон, сказал Дуглас, не пробьется даже запах лучшего в мире кофе. Против этого никто не возразил.

Для Кедрина это означало — еще неделю не видеть Ирэн по вечерам. Правда, в первый же вечер после установки четвертого озотаксора он пошел к ней в обычный час.

— Мы кончили озотаксоры, Ирэн, — сказал он громко. Она выглянула из двери своей лаборатории, на ней был традиционный белый халат.

— Да… — рассеянно сказала Ирэн. — Садись… Чем тебя угостить? Понимаешь, впервые за все эти дни выдался часок для лаборатории… Боюсь, мои культуры не выдержат, если я буду навещать их так редко.

— Стоит ли возиться с ними?

— Стоит. Они могут дать возможность создания совершенно нового экоцикла. Если, конечно, получится… Они у меня понемногу начинают привыкать к пространству…

— Они у тебя разбегутся по всему пространству.

— Нет, — сказала она, — это исключено.

Он и сам знал, что у нее это исключено, и не стал возражать. Он помолчал, разыгрывая пальцами на коленях какую-то трудную сонату. Ирэн села, не снимая халата.

— Ты торопишься? Мне уйти?

— Нет, ты знаешь, как я рада тебя видеть. Но иногда мне хочется разорваться пополам. Быть здесь — и уйти туда…

Он встал, и сел рядом с нею, и поцеловал ее.

— Ирэн, может быть, нам пора попросить общую каюту? Семейную, из пяти..

— Нет, — торопливо сказала она. — Нет.

— Так. Почему?

— Рано… — сказала она. — Ну как ты не понимаешь — рано!

— Не понимаю. Если было не рано столько лет тому назад…

— Тогда — да… Но потом…

— Ладно, — прервал он. — Мы помним оба. Но разве я не стал теперь другим?

— Да, — медленно сказала она, — конечно. Ты… как бы это сказать? Ты экспонировался…

— Ну, допустим…

— Но ты, мне кажется, еще не закреплен. И мне будет очень больно, если… если я опять ошибусь. Тогда не будет возможно больше ничего.

«Она оскорбляет меня, — подумал Кедрин. — Только и всего. И вообще я ей не нужен. Как еще она меня не выгнала…»

— Да, — сказал он. — Будет невозможно для меня. Но не для Седова, правда?

«Вот сейчас, — подумал он, — она меля выгонит. А я не уйду»!

Но она его не выгнала. Она только закрыла глаза.

— Лучше говори о чем-нибудь другом, — попросила она. Но Кедрин не сразу собрался с мыслями. Она все-таки не выгнала его…

— Дуглас предлагает, — сказал он, — заменить экран фи-монитором в блоке с озотаксором.

— Это интересно, — сказала Ирэн. — И что же?

— Ничего. Они засели за работу. Особое звено.

— А ты сидишь здесь… — сказала она, не открывая глаз.

Потом встала и подошла к двери, ведшей в лабораторию.

— Мне пора.

— Мне уйти?

— Да… — Она помедлила. — И больше не приходи.

— Как? — спросил он. Но дверь лаборатории захлопнулась.

— Ну, прости, Ирэн, я дурак, — сказал он. — Но как же не приходить?

Он постоял посредине каюты. Подошел к двери в лабораторию, постоял, повернулся, решительно пересек каюту и вышел из каюты.

— Все равно я буду приходить, — сказал он. — Все равно.

Он пошел к Дугласу, где трое монтажников снова анализировали и ассоциировали в свободном полете. Нашлось дело и для него. И больше не осталось свободных вечеров. Он не видел ее, и с каждым днем все труднее было решиться на то, чтобы зайти в каюту, где могла оказаться она.

А потом они поставили фи-мониторы и озотаксоры, и Холодовский внезапно перекувырнулся в пространстве через голову, вернее, сделал фигуру, подобную мертвой петле.

— Ну вот, — сказал он. — Ну вот…

— Да, мой счастливый друг. Именно «ну вот».

— Ну, ребята… — сказал Дуглас. — Ну, ну… Вот и все.

— Вот и все, — сказал Холодовский. — И запаха больше нет. Он приходит, но срабатывают аппараты — и его не пускают. Запаха нет.

— Давно уже не было, — сказал Кедрин.

— Хочешь накаркать, друг мой? Помолчи!

— Ничего, — милостиво разрешил Холодовский. — Теперь запах может быть. Неважно. Он не пройдет.

— Запаха нет, — сказал Дуглас. — Ну, ну… И известий нет.

Известий о Трансцербере все не было, и все яснее становилось, что их нет. Еще не истекли сроки, принятые на Земле для надежды, и продолжались попытки найти их, вызвать, установить связь, но каждая неудачная попытка уменьшала запасы оптимизма. Уменьшала чуть-чуть, но попыток было много…

— Известий нет, — хмуро сказал Гур. — Ну что ж, унылые друзья мои, будут известия. Будут. Но запах побежден. Возрадуемся!

— Ну, Гур, — сказал Дуглас. — Ну, ну… Сначала доложим как полагается. Доложим Седову.

Они полетели докладывать Седову. Он, конечно, был в своей каюте, потому что была не та смена, в которой он работал на сварке. И, конечно, он не спал, когда его смена спала. А когда он вообще спал?

— Когда спит Седов? — спросил Кедрин.

— Никогда, друг мой, — ответил Гур.

— Как никогда?

— Никогда — значит никогда, — сказал Дуглас. — Вот и все.

— Никто не видел, — сказал Холодовский, — чтобы он спал. Это все, что мы знаем.

— Говорят, в молодости он спал, — сказал Дуглас.

— Говорят, он потерял сон тогда же, когда и гортань, в Экспериментальной зоне…

— Нет, друг мой, на Литиевых островах… И не спрашивай больше, друг мой Кедрин, ибо невежливо спрашивать у тех, кто сознался в своем невежестве…

Седов ждал их. Он ткнул пальцем в сторону дивана, и они уселись, чинно положив ладони на колени. Кедрин искоса посмотрел на Седова и отвел глаза. Но ему снова захотелось посмотреть на Седова, и, чтобы не делать этого, Кедрин стал разглядывать каюту шеф-монтера.

Если бы ему не было точно известно, что это небольшое помещение глубоко упрятано в недра спутника и окружено еще десятками и сотнями таких же, только по-другому оборудованных помещений, Кедрин охотно поверил бы в то, что за несколько минут, прошедших после установки последнего монитора, еще нигде не описанная сила перенесла его за много парсеков от Земли, в командную централь длинного корабля — одного из тех, что рождались в Звездолетном поясе и уходили далеко-далеко… Вогнутые экраны, огибающий стены пульт, глубокие пилотские кресла и стандартное складное ложе в углу, ложе дежурного навигатора, — все это говорило о пространстве и говорило о хозяине каюты не меньше, а, пожалуй, гораздо больше, чем могла сказать даже и самая подробная биография. Даже то, как шеф-монтер сидел в кресле — свободно и вместе настороженно, в положении, дававшем возможность в любую секунду или откинуться, отдаваясь на милость разгружающей системы, или, наоборот, перегнуться вперед, чтобы включить какой-нибудь из переключателей на пульте, — даже эта его поза говорила о долгих годах практики, об опыте, вошедшем в привычку, в плоть и кровь звездоплавателя. Кедрин не удержался и снова взглянул на Седова, но и теперь не мог не ощущать к нему какой-то смутной враждебности. Почему они тогда были вдвоем? Конечно, никто не вправе ни спрашивать, ни упрекать — да и кого и за что? Но все же, все же…