Питер Уоттс - Рифтеры

– А зачем? Они бы зрительно немного расширили пространство. Сделали его побольше.

Она показывает. Несколько оборванных проводов, тонких, словно нити, свисают из дыры в раме.

– За ними установили камеры. Мне это не понравилось.

Актон хмыкает:

– Ну тогда я тебя не виню.

Какое‑то время они сидят молча.

– Ты там сказал кое‑что, снаружи, – начинает она. – Сказал, что родился здесь, внизу.

Актон колеблется, но потом кивает:

– Десять дней назад.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты должна знать. Ты же была свидетелем моего рождения.

Она обдумывает эту фразу.

– Это когда на тебя напал мешкорот…

– Тепло. – Актон ухмыляется своей холодной безглазой улыбкой, обнимает ее одной рукой. – Насколько я сейчас помню, мешкорот стал своего рода катализатором. Считай его акушеркой.

Образ всплывает в ее разуме: Актон в медотсеке, проводит над собой вивисекцию.

– Точная настройка.

– Угу. – Он слегка прижимает ее к себе. – И я должен поблагодарить за это тебя. Это ты подала мне идею.

– Я?

– Ты стала моей матерью, Лен. А моим отцом была эта маленькая креветка, бьющаяся в конвульсиях, которая окончила свои дни столь далеко от родных краев. Она умерла до моего рождения, вообще‑то: я убил ее. И тебе это не понравилось.

Кларк качает головой:

– Ты говоришь какую‑то ерунду.

– То есть ты не замечаешь никакой разницы? Хочешь сказать, что сейчас я тот же самый человек, который сюда спустился?

– Не знаю. Может, я только сейчас узнала тебя получше.

– Может. Возможно, я тоже. Не знаю, Лен, мне кажется, я наконец… проснулся, проснулся полностью. Я вижу все иначе. Ты, должно быть, заметила.

– Да, но только когда ты…

«Снаружи».

– Ты что‑то сделал с ингибиторами, – шепчет она.

– Немного снизил дозу.

Лени хватает его за руку.

– Карл, эти препараты предохраняют тебя от приступов каждый раз, когда ты выходишь наружу. Будешь с ними химичить, и тебя может скрутить, как только шлюз затопит.

– Я уже похимичил с ними, Лени. Ты видишь во мне хоть какие‑то перемены, которые нельзя было бы назвать улучшениями?

Она не отвечает.

– Все дело в потенциале действия, – рассказывает Актон. – Нервы должны накопить определенный заряд, прежде чем смогут выстрелить…

– А на этой глубине они стреляют постоянно. Карл, пожалуйста…

– Тише. – Он нежно прикладывает палец к ее губам, но она отбрасывает его с неожиданной злостью.

– Карл, я серьезно. Без этих лекарств твои нервы замкнут, они сожгут тебя, я знаю…

– Ты знаешь то, что тебе сказали, – Актон резко перебивает ее. – Почему ты хоть раз не попытаешься дойти до чего‑нибудь своим умом?

Лени замолкает, уязвленная неодобрением. На койке между ними появляется пространство.

– Я – не дурак, Лени, – тихим голосом говорит Карл. – Я чуть‑чуть снизил настройки. На пять процентов. Теперь, когда я выхожу наружу, нервам требуется для активации чуть меньше стимуляции, вот и все. Это… это пробуждает тебя, Лени: я стал понимать многое. Почему‑то я чувствую себя более живым.

Она смотрит на него и ничего не говорит.

– Естественно, они говорят, что это опасно. Мы уже напугали их до смерти. Думаешь, они хотят дать нам еще больше преимуществ?

– Они нас не боятся, Карл.

– А должны. – Он снова обнимает ее. – Не хочешь попробовать?

И она неожиданно словно оказывается снаружи, по‑прежнему обнаженная.

– Нет.

– Тут не о чем волноваться, Лен. Я уже сыграл роль подопытной свинки. Откройся мне, и я подкручу настройки сам, займет не больше десяти минут.

– Я не хочу, не готова, Карл. По крайней мере, пока. Может, кто‑то другой.

Он качает головой.

– Они мне не доверяют.

– Но ты не можешь их за это винить.

– А я и не виню. – Он ухмыляется, показывая зубы, острые и белые, почти как линзы. – Но даже если бы они мне доверяли, то все равно ничего не сделали бы до того, как ты решишь, что все в порядке.

Она смотрит на него:

– Это еще почему?

– Ты здесь главная, Лен.

– Полная чушь. Вот этого тебе точно не говорили.

– А и не надо было. Это же очевидно.

– Я здесь дольше, чем большинство. Как и Лабин. Но всем на это наплевать.

Актон едва заметно хмурится.

– Нет. Не думаю, что дело во времени пребывания на дне. Но ты – лидер этой стаи. Волчица‑вожак. Хренова Акела.

Кларк опять качает головой. Она роется в памяти, ищет что угодно, лишь бы оно противоречило абсурдным заявлениям Актона. И ничего не находит.

Ее начинает подташнивать.

Карл прижимает Лени к себе.

– Плохо дело, любимая. Думаю, новый костюм явно сидит кривовато после такой продолжительной карьеры жертвы, а?

Кларк отворачивается и принимается изучать палубу.

– Но, в любом случае, подумай об этом, – шепчет ей на ухо Актон. – Гарантирую, что почувствуешь себя живой вдвойне, не такой, как сейчас.

– А это и так получается, – напоминает ему Кларк. – Каждый раз, когда выхожу наружу. Для этого мне не нужно подкручивать внутренности.

«По крайней мере, не эти внутренности».

– Это совсем другое, – настаивает он.

Лени смотрит на него и улыбается, надеясь, что он не будет на нее давить.

«Неужели он действительно ждет, что я позволю ему вот так меня взрезать?» – думает она, а потом понимает, что, может, когда‑нибудь и позволит, если опасение потерять его неожиданно станет слишком большим и подчинит себе все другие страхи. И будет это уже далеко не в первый раз.

Вдвойне живой, значит. Прячась за улыбкой, Кларк размышляет: это будет вдвое больше всей ее жизни. Пока не самая шикарная перспектива.

Сзади идет свет; гонит тень по дну. Она не может вспомнить, сколько пробыла здесь. Чувствует неожиданный холод…

«Фишер?»

…прежде чем верх берет здравый смысл. Джерри не стал бы пользоваться фонарем.

– Лени?

Она разворачивается вокруг своей оси, видит силуэт, парящий в паре метров от нее. Фонарь глазом циклопа сияет у него во лбу. Кларк слышит беззвучное жужжание, искаженный эквивалент того, как Брандер откашливается, прочищая горло.

– Джуди сказала, что ты здесь, – объясняет он.

– Джуди. – Лени хочет задать вопрос, но вокодер по пути теряет интонации.

– Ага. Она вроде как следит за тобой иногда.

Кларк обдумывает эту новость.

– Скажи ей, что я безвредна.

– Дело не в этом, – жужжит он. – Думаю, она просто… беспокоится…

Лени чувствует, как мускулы в уголках рта слегка подергиваются. Думает, что, может быть, сейчас даже улыбнется.

– Значит, предполагаю, мы с тобой на дежурстве, – говорит она спустя секунду.

Головной фонарь качается вверх‑вниз.

– Именно. Надо отодрать кучу моллюсков. Заняться квалифицированным трудом.