Иннокентий Сергеев - Танец для живых скульптур

- Но он был прав.

- Да, но я и теперь вижу, что мир очень испорчен. Я вижу это даже лучше, чем раньше. Но ничего. Я ещё приведу его в порядок.

- Он очень запущенный, да?- засмеялась она.

- Помнишь ту нашу вечеринку?- сказал я.- Ту самую.

- Конечно, помню.

- Помнишь?

- Ну конечно, помню!

- Это было почти то же, что и сейчас, это чувство...

- "Почти"- значит, не то же?

- Там всё время слонялись какие-то люди, я их не знал, и я говорил себе: "Кто они такие? Что они делают здесь? Почему они не уходят и зачем пришли?"

- Ты не любишь гостей,- сказала она.

- Я не люблю чужих,- сказал я.- Помнишь, как мы выбирали, кого пригласить, а я никого не знал, и ты рассказывала мне о каждом, а я всё равно не мог представить себе, что это за люди.

- Да, помню,- сказала она.- И ты говорил: "Зачем их приглашать, нам не нужен никто..."

- Да, да! Так оно теперь и будет. Мы будем с тобой вдвоём, только ты и я, сколько бы ни пришло гостей, чтобы поздравить тебя с днём рождения. Это будет наш дом!

- Нарезать ещё апельсинов?- предложила Леди.

- А?- сказал я.- Да, конечно.

......................................................................

Я подумал: "Разве они зелёные? Ведь они синие!"

Никогда, никогда я не видел таких глаз.

Она опустила веки, и зрачки скрылись в тени ресниц. И я коснулся её ресниц губами. Они дрогнули. Она открыла глаза...

.........................................................................

Стены, голубой потолок, ночник. Она слышит?

Мои мысли как призрак каравана,- ночь,- такой размеренный, такой степенный ход, они сами знают путь, и мне не нужно бояться за них, их шаг, уверенный, как по ступеням лестниц, залам, переходам родового замка. И факела горят, их свет зыбок.

Я почувствовал, что подушка под моей головой становится огромной, испарина, моё тело оторвалось от постели и... исчезло. Моя голова отделилась от тела и забыла о нём. Мысли стали так свободны, как не были никогда, и я поплыл через пространство комнаты, от света ночника туда, в ночь и сквозь неё... Я видел своё тело.

"Оно живое или мёртвое. Что покидает его, когда оно становится мёртвым?"

Я слышал голос, и он был беззвучен как сама разгадка.

"Сокращение сердца создаёт движение крови в сосудах..."

"Мир - это тело. Его нервные центры - это центры жизни".

"Быть его частью... Или его центром..."

"Стать его центром, вдохнув в него свою жизнь, а значит..."

"... а значит..."

"... он мёртв сам по себе, но, став твоим телом..."

"... ты сольёшься с ним воедино, и он будет жив твоей жизнью..."

"... все эти люди..."

"... сами по себе мертвы, они живут исполнением воли. От центров жизни..."

"Все центры сходятся к одному..."

"Стань им!"

"Наполни мир силой твоих желаний..."

"Ты стал им!.."

Я погрузился в транс. Я видел темноту и свет, я увидел свой глаз и его зрачок, чёрный круг, и в нём я увидел мир, он был словно солнце, собранное линзой в фокус, чёрное солнце ночи.

Я увидел свет, окно плавилось от его холода. И это всё.

Я подумал: "Вот свет вселенной".

И Леди увидела мои глаза, и я услышал, как она вскрикнула.

И я очнулся.

2. Танец

...........................................

Что изменилось в их мире? Чья-то рука сменила партитуры, но аккомпаниатор продолжает играть, и бег его пальцев всё так же безукоризненно точен; разве споткнулись они, или он сбился с такта, растерялся, увидев перед глазами незнакомые ноты? О, нет. Он искусный маэстро, его движения отработаны, техника безупречна, его взгляд мёртв, что же смутит мёртвого?

И нарастающий прибой аккордов захлёстывает резонатор танцзала и падает в зеркала, и они возвращают его, и он растекается над зализанным подошвами ног полом, туманясь как жидкий гелий, и ласкает слух танцующих пар, и, послушны ему, они играют свой танец - раз-два-три, смена позиций, раз-два-три,- и я иду среди них и вижу их вокруг себя, хрустальный покой их глаз - движение рук, поворот головы, движение рук.

Я подхожу к зеркалу и вижу богинеподобного Галлиена, золотую пряжку плаща, томность полуопущенных век, я вижу двух женщин, их имена Зиновия и Саломея.

И зеркало возвращает меня, а вокруг манекены играют свой танец.

Танец для живых скульптур.

От люстр светящийся шлейф как мантия спадает на плечи Адольфа Гитлера. Не прерывая дирижировать, он поворачивает ко мне лицо и через плечо ликующе шепчет: "Толпа подобна женщине! Они безвольны как куклы",- он заговорщески подмигивает мне и поворачивается затылком, и я знаю, что он прав, но знаю, что и он не заметил, как чья-то рука сменила партитуры, да и сменились ли они?

Я замечаю, как из-за дальнего столика мистер Карнеги делает мне приветственный знак, другой рукой шаря по блюду в поисках ломтика ананаса; лорд Честерфилд повязывает ему салфетку, а за его спиной Сёра восседает перед своим мольбертом; сосредоточенно и хладнокровно срисовывает он этюды для воскресной прогулки, и мне хочется оборвать календарь как ромашку, чтобы пришпорить его, но это ребячество, право...

Кавалеры ведут своих дам и подходят ко мне - Иясон подводит Медею, Клайд Бонни, Юстиниан - Феодору, императрица Мария пропорции белого тела венчает улыбкой, за ней Нерон ведёт Агриппину, Цезарь несёт на руках Клеопатру, Эвиту - Перон, они идут мимо, продолжая свой танец.

Моя Леди целует меня, и я слышу: "Теперь менуэт".

И я пишу партитуры.

Но что они знают об этом, те, кто играют свой Танец Живых Скульптур...

Всё началось так легко, что я и сам не сразу это заметил, а волны уже расходились кругами и, словно магнит, вовлекали в своё поле всё больше людей, их мысли, поступки, и как всякий магнит, он имел два полюса, и оба были в моих руках. Я всё ещё думал, что забавляюсь, швыряя камешки в воду, я думал, что ещё не готов, что я слишком мало знаю ещё и неопытен, а всё уже началось, и я уже не мог отступить.

Наверное, это было рискованно, но я создавал не людей, а лишь обстоятельства, необходимость, диктовавшую действия, и если бы кто-то из них воспротивился, я не знал бы, как заставить его подчиниться, и едва ли стал бы удерживать. Но никто не противился, они послушно становились союзниками и врагами.

Последние беспокоили Леди, и она говорила, что я иду, ступая по краю обрыва, но я не шёл, а кружился в танце, вальсируя с прелестнейшей из женщин Земли.

Я понял, что враги столь же необходимы, как и союзники, и союзники союзников, и их враги, и враги врагов, и союзники их врагов, и враги их союзников - каждый играет свою роль в этой мистерии. И каждый, кто хочет внести свою лепту в согласие или вражду, неизбежно включается в неё в качестве нового персонажа, умножая толпу.

В жизни, как в разговоре, случаются упущенные моменты, после которых кусают локти и стонут: "Ах, если бы всё могло вернуться!" Мне же не нужно метаться, выбирая дорогу - я сам прокладываю её для себя, и она обрастает домами, в которых поселяются люди, и парками, где они отдыхают. Даже когда они отдыхают, они остаются и живут здесь, никогда не покидая пределов своего жизненного пространства.