Елена Жаринова - Дети Филонея

В тот первый вечер он на руках отнес ее в спальню. Бабочка уже выпорхнула из кокона. Убогие шмотки остались в гостиной на ковре. Нагая, горячая, она прятала лицо у него на плече. И вдруг на кровати вся сжалась, дернула на себя одеяло.

Влад протянул к ней руки. Пробормотал какую-то пошлость, дескать, ты замерзла, родная, дай, я тебя согрею… А она вдруг оттолкнула его и прошипела с нешуточной злобой:

— Прекрати.

Влад обиделся. Что он, насильник что ли? Была бы честь предложена. Но пока он делал каменное лицо, Ульяна вдруг расплакалась, резко вскидывая плечи. Она свернулась эмбрионом и зарылась лицом в покрывало. На спине беззащитно выпятилась хребтинка.

Влад пошатнулся от нахлынувшей нежности. Он упал рядом и сгреб ее в охапку, не обращая внимания на слабые пинки в бок. Он ласково, но настойчиво развернул ее к себе. Он ловил сквозь всхлипы сбивчивые слова:

— Пусти! Ты просто из жалости… Я так не хочу…

— Дурочка, — прошептал он. — Глупая мышь. Причем здесь жалость? Ты хоть видела себя в зеркале?

И он заставил ее посмотреться в трюмо. Сначала она отвела глаза, а потом уставилась на свое отражение, приоткрыв рот. Она не узнала себя. Будто и в самом деле случилось какое-то чудесное превращение. Будто ведьмино варево придало волосам туманную прелесть, припухшим от плача губам цвет, коже прозрачную белизну, и так далее, и тому подобное — от чего у Влада до сих пор кружилась голова.

Постичь природу своего чувства Влад не мог. Он лишь недоумевал: как это его так не на шутку скрутило? Он знал, что влюблен, но понятия не имел, что теперь делать.

Они провели вместе три дня. Он встречал ее после работы и вез к себе. Но каждый вечер Ульяна собиралась домой. Она задумчиво встряхивала юбку и джемпер и смотрела на них, словно Золушка после бала на свои лохмотья. Влад молчал. С непонятной ему самому жестокостью он доставлял ей эти несколько минут мучений. Потом, не выдержав, шептал:

— Пожалуйста! Останься, Мышка…

— Да? — неуверенно говорила она. — Тогда придется звонить маме.

Юбка и джемпер летели в сторону. Запахнув рубашку, она набирала номер.

— Мамочка, я не приду. Ну, я потом тебе все объясню. Ну прости меня! Да что за глупости, мам, ну кому какое дело? Послушай, мне четвертый десяток, что здесь неприличного?! Имею я право на личную жизнь или нет? Уф-ф-ф…

Отключившись, она вытирала лоб и улыбалась удивленно и покорно: вот видишь, что я выслушиваю ради тебя. Он целовал ее пьяные от ожидания глаза и чувствовал себя создателем новой вселенной.

Что поразительно: никто из них ни разу за эти трое суток не вспомнил о Сбое. Только в полночь оба замирали и напряженно смотрели на горящие нули часов. Но в воскресенье ночью ничего не произошло. И в понедельник тоже. А в полночь со вторника на среду наконец нахлынуло знакомое. Ульяна прошептала: "Началось!" — и мертвой хваткой вцепилась в его руку. Он обнял ее и закрыл глаза. Маятник качнулся. Безжалостная махина, скребущая камни веков, оторвала их друг от друга. В следующую секунду Влад обнаружил себя в постели с женой.

Утром Лена, как обычно, собирала на стол. Она мурлыкала песенку, гремела чашками, шумела водой — весенняя и светлая, в легком ситцевом халатике, с махровым тюрбаном на голове. Влад не знал, куда девать глаза. Лена заметила. Нахмурилась на минутку:

— Владь, ты чего такой смурной? Не выспался? Держи бутербродик.

Она протянула ему булку с паштетом. Он фальшиво улыбнулся в ответ. Конечно, Лена не могла заподозрить его в измене, она ведь всю ночь проспала у него на плече. Алиби — железобетонное. Но от этого на душе было совсем погано…

Маятник, будь он трижды неладен. Влад свернул злополучную схему генератора и попробовал вычислить дальнейшую амплитуду колебаний. Получилось так. Если ничего не изменится, то следующий переход случится снова через три дня. В субботу он вернется в Реальность-1. Вернется к Ульяне. Во вторник, второго мая, — снова сюда. В пятницу — обратно. Ульяна — Лена. Ульяна — Лена. Потом амплитуда возрастет до четырех суток. В июне — до пяти. В августе — до шести. Через год Реальности будут сменять друг друга каждые десять дней. Через десять лет — каждые двадцать три дня. Через сто лет…

— Вас ист дас?

Генка Полевач подкрался незаметно. На тонких синеньких ногах, зло подумал Влад, не успевший убрать расчеты. Он забормотал что-то в оправдание, но Полевач уже его не слушал.

— Жарища сегодня, заметил? У вас еще ничего. А у нас солнце так и лупит. За город пора ехать. А, Владька? Рванем на выходных к нам на дачу? Сходим на озеро, на уток поохотимся. Представляешь, я "Сайгу" приобрел. Настоящая вещь! Внешне — почти "Калаш". И стреляет боевыми патронами. Поехали, а?

— Не знаю… Я как-то не думал… Может, на День Победы?

— Морген, морген, нур нихт хойте, так лентяи говорят! — пропел Генка. — А что у тебя за цифры?

— Да так… Работенка одна… — невнятно промычал Влад.

— Ладно, ладно, — закудахтал Генка. — Я так и понял, что военная тайна. Сигаретку дашь? Мои кончились.

Он потряс пустой пачкой из-под "Мальборо". Влад достал из стола "Родопи". Генка подцепил сигарету и вытащил из кармана пиджака изящную дамскую зажигалку.

— Пошли на лестницу, — остановил его Влад. — Тетеркина всех гоняет с курением.

На черной лестнице между этажами дым стоял, как всегда, — хоть топор вешай. Дергалась лампа дневного света, будто у нее защемило нерв.

— Привет нарушителям трудовой дисциплины! — обратился Генка к курящей компании.

— Здорово, — пробасил, нажимая на "о", бородатый программист Валера. Лосиха — Алиса Лосева, бухгалтер из отдела кадров — томно кивнула, не выпуская из зубов мундштук.

— Нашего полку прибыло, — щебетнул Ясик из сорок первой группы. Он выглядел расстроенным, со свистом затягивался и брезгливо помахивал каким-то листком.

— Похвастайтесь, похвастайтесь, Ярослав мудрый, как вас пропесочили, — сказал Валера. — Не таитесь от коллектива.

— Вот, наслаждайтесь.

Ясик сунул листок Владу в руки. Это была страница институтской газеты. Карикатура изображала Ясика, точнее, одну его голову и руки. Бестелесный Ясик метался между двумя окошечками. Над одним было написано "Касса института", над другим — "Касса часовой мастерской". Ясик получился очень похожим: калмыцкие глаза в морщинах, кудрявая пуделиная шевелюра и пухлые женские губы. Подпись под карикатурой гласила:

В ущерб работы основной

Работой занялся иной.

Но совместителю за труд

Идет зарплата там и тут.

Спешит откуда он? Куда?

Увидит каждый без труда.

В руках Ясик сжимал пачки денег, а лицо его выражало крайнюю алчность.