Жюль Верн - Город будущего

Ну а Мишель, столкнувшись с этим столь оригинальным решением, ужаснулся и разорвал врученный ему шедевр!

— О! — простонал он. — Я ни минуты не останусь в этой ужасной клоаке! Уж лучше умереть с голоду!

Он был прав! Но что ему оставалось? Неужели опускаться все ниже, до Управления классической и комической оперы! Сочинять бессмысленные стишки на потребу современных музыкантов! Он никогда не пошел бы на это!

Неужели все-таки ему придется докатиться до Управления ревю, феерий и официальных торжеств?

Но для этого следовало быть либо механиком, либо оформителем, а вовсе не драматургом, уметь придумать и соорудить новые декорации, и не более! В деле оформительства с помощью физики и механики добивались замечательных успехов. На сцену помещали огромные клумбы, естественные рощи, настоящие деревья, чьи корни надежно скрывались в невидимых ящиках; здесь воздвигались огромные каменные дома. Создавали даже иллюзию океана, заполняя бассейн настоящей морской водой, которую вечером на глазах у зрителей спускали, а на следующий день заливали снова.

Способен ли был Мишель даже вообразить нечто подобное? Мог ли он заставить публику в кассе театра расстаться с избытком монет, наполнявших ее карманы?

Нет! Сто раз нет!

Оставалось только одно — уйти!

Так он и сделал.

Глава XV

НИЩЕТА

Работа в Большом драматическом складе не принесла Мишелю ничего, кроме разочарования и глубокого отвращения. Однако в течение этих пяти мучительно долгих месяцев — с апреля по сентябрь — молодой человек не забывал ни о дядюшке Югнэне, ни о своем преподавателе Ришло.

Сколько чудных вечеров провел он либо у одного, либо у другого! С преподавателем он говорил о библиотекаре, а с библиотекарем — вовсе не о профессоре! Он заводил разговор о его внучке Люси, да еще с каким чувством, в каких восторженных выражениях!

— Даже незрячему видно, что ты влюблен! — сказал однажды Мишелю дядюшка Югнэн.

— Да, дядя, как безумный!

— Ты можешь ее любить как безумец, но жениться изволь как мудрец, когда…

— Когда же? — с трепетом спросил молодой человек.

— Когда ты встанешь на ноги! И постарайся если не для себя, то хотя бы ради нее!

Мишель ничего не ответил, глухая ярость душила его.

— А Люси любит тебя? — спросил однажды дядюшка Югнэн.

— Не знаю, — отозвался молодой человек. — К чему ей меня любить? Я ничем не заслужил ее любви.

В тот вечер, когда был задан этот вопрос, Мишель почувствовал себя самым несчастным человеком на свете.

Однако девушку нисколько не интересовало, есть ли у юноши положение в обществе или нет. Ее это не занимало вовсе. Она мало-помалу привыкала видеть Мишеля у себя в доме, слушать его, когда он приходил, ждать, когда его не было. Молодые люди болтали обо всем и ни о чем. Старики им не препятствовали. Да и зачем мешать влюбленным? Хотя сами влюбленные о любви не говорили, а больше размышляли о будущем. О настоящем Мишель не осмеливался даже подумать.

— В тот день, когда я вас полюблю… — повторял он.

И Люси, улавливая в этом полупризнании некий скрытый смысл, понимала, что не стоит подгонять время.

Зато теперь Мишель Дюфренуа был целиком во власти поэзии! Он знал, что его слушают, понимают, и самозабвенно изливал душу девушке! Возле нее он становился самим собой! Однако он не отважился посвятить ей ни строчки, ибо слишком любил ее! Он не улавливал связи между страстью и рифмой, не понимая, как можно собственные чувства подчинить требованиям стихосложения.

Однако, помимо воли Мишеля, его поэзия отражала самые сокровенные мысли; и когда он читал Люси свои стихи, а она слушала их, то ей казалось, что это она сама их сочинила, настолько созвучны были они ее потаенным чувствам.

Однажды вечером Мишель вдруг торжественно произнес:

— День приближается!

— Какой день? — спросила девушка.

— День, когда я полюблю вас.

— Ах! — вздохнула Люси.

И отныне время от времени он повторял:

— День приближается.

Наконец одним прекрасным августовским вечером Мишель взял Люси за руку и произнес:

— День настал!

— День, когда вы меня полюбите? — прошептала девушка.

— День, когда я вас полюбил, — признался Мишель.

Когда дядюшка Югнэн и господин Ришло заметили, что молодые люди перевернули главную страницу своего романа, они заявили:

— Ну хватит, дети мои! Пора браться за дело! А тебе, Мишель, теперь следует работать за двоих!

Вот и все поздравления по случаю помолвки.

Вполне понятно, что в такой ситуации Мишель предпочел не рассказывать о своих неприятностях. Если вдруг заходила речь о его делах в Большом драматическом складе, он отвечал уклончиво: в общем-то далеко от идеала, надо привыкнуть, но рано или поздно он привыкнет.

Старики большего и не требовали. Люси догадывалась о терзаниях Мишеля и подбадривала его как могла. При этом она сохраняла некую сдержанность, ибо понимала, что здесь она — заинтересованная сторона.

Каково же было отчаяние юноши, какое уныние его охватило, когда он снова оказался во власти случая! Удар был ужасен, жизнь открылась ему в истинном свете, со всеми ее превратностями, разочарованиями и бедами. Более чем когда-либо он чувствовал себя обездоленным, бесполезным, отверженным.

— Зачем я пришел в этот мир? — спрашивал он себя. — Никто меня не звал, а значит, пора уходить!

Мысль о Люси удерживала его.

Молодой человек побежал к Кэнсоннасу. Он застал музыканта, когда тот собирал свой чемодан, такой малюсенький, что даже несессер мог бы взирать на него свысока.

Мишель рассказал о своих злоключениях.

— Меня это не удивляет, — проговорил Кэнсоннас. — Ты не создан для коллективной работы. Ну и что ты теперь собираешься делать?

— Работать в одиночку.

— Ах, так ты, значит, храбрец? — отозвался пианист.

— Там видно будет. Но куда ты собрался, Кэнсоннас?

— Я уезжаю.

— Ты покидаешь Париж?

— Да, и страну вообще. Французские репутации создаются отнюдь не во Франции. Это продукт чужеземный, его только импортируют. Поэтому я и решил уехать.

— Но куда ты едешь?

— В Германию. Удивить всех этих курильщиков трубок и любителей пива. Скоро услышишь обо мне!

— Ты что, уже нашел способ прославиться?

— Да! Но поговорим лучше о тебе! Ты хочешь пробиться сам, это неплохо. А деньги у тебя есть?

— Несколько сот франков.

— Маловато. Во всяком случае, я оставляю тебе мою квартиру, она оплачена на три месяца вперед.

— Но…

— Если ты ею не воспользуешься, деньги будут выброшены на ветер. И вот еще: у меня накоплена тысяча франков, давай поделим ее!