Александр Рубан - Сон войны (сборник)

И может быть, мне все же позволят выспаться, прежде чем продолжать комедию?

Когда меня, отчаянно зевающего и путающегося в рукавах и полах тяжелых (наверное, царских) одежд, вели под белы руки из бани обратно в терем, мне опять повстречался Гороховый Цербер. Разыгралась безобразная сцена: дряхлый старец пал на четыре кости, нечленораздельно взвыл и затеял возить лысиной по песку. Я попытался его обойти, но у старого шута, похоже, был третий глаз на макушке. Бороздя лбом песок и сковыривая им же кирпичи бордюрчика, Цербер на карачках кидался в ту же сторону, что и я, неизменно оказываясь у меня на дороге.

— Уберите дурака! — заорал я, обращаясь к добрым молодцам. — Что ему от меня надо?

Но они, видимо, тоже оторопели. Они едва успевали шарахаться вместе со мной то влево, то вправо, но продолжали при этом крепко держать меня под руки.

— Ручку, светлый князь, — раздался чуть позади тихий голос филера Савки. — Ручку не изволите ли подать моему папане? Для целования, в знак того, что не держите на него зла-с…

И вот тут со мною, кажется. приключилась истерика — потому что дальнейшее я помню урывками.

Помню, как топал ногами в песок, орал: «Во-он!» — и распихивал добрых молодцев, норовя локтем в зубы. Помню, как из терема набежала толпа каких-то бородатых, в мохнатых шапках и воротниках (одного я немедленно и с наслаждением дернул за бороду), суматошно трясли рукавами и приговаривали:

«А не в себе светлый князь — или куражится?»

«Не в себе-с, не в себе-с…»

«Истинный Рюрик!»

«Берсерки-с, варяжья кровь!..»

Помню, как меня, продолжающего орать: «Кончайте комедию!» — месить конечностями воздух и требовать, дабы предстал пред мои светлы очи сукин сын господин Волконогов, куда-то несли.

И больше ничего не помню, кроме мокрой от слез подушки, которую я кусал, а она напрягалась и взвизгивала, пока я не спихнул ее на пол и не заснул так.

11

…А все началось с того, что погибли мои туберозы.

Я к ним привык за восемь лет. Я даже разговаривал с ними, когда мы оставались одни. Им было не по себе под атмосферным куполом Норильска, и они часто вспоминали Данию, где когда-то цвели под открытым небом. А вот Южную Америку, свою историческую родину, они уже не помнили — про Южную Америку им рассказывал я. Наверное, врал безбожно, потому что никогда в ней не бывал. Я вообще нигде не бывал, кроме трудотерапевтического санатория на Ваче, где меня лечили от «звездной лихорадки», и высокогорного курорта на Памире — там был Азиатский филиал Лицея нетрадиционной медицины… Впрочем, туберозы, наверное, тоже привирали, когда восхищались Данией. Открытое небо в приморской стране? Разве что очень большой купол из очень качественного коллоидного газа — а то и целая система куполов на изрезанном фиордами побережье… В Норильске мои туберозы были эмигрантами; эмигранты всегда привирают, вспоминая родину.

Мы с ними познакомились по почте, через бесплатный рекламный каталог семян, однажды оказавшийся в моей почтовой нише. Мне понравилось звучное имя цветов, и в тот же вечер я отправил заявку. Адрес был датский, семена оказались луковицами, а моя кредитная карточка по исполнении заявки заметно поголубела. Больше года я обслуживал только богатых (и очень капризных) клиентов, прежде чем вернул ей насыщенную синеву умеренного достатка. Все мои подружки вместе взятые обошлись мне, ей-Богу, дешевле, чем эти цветы.

За восемь лет — восемь периодов цветения — я сменил восемь подружек. Что делать: Норильский купол — не самая надежная защита для эфирно-масличных культур, и я не каждый день рисковал выставлять их на веранду. Мигрень мигренью, но цветы не виноваты в том, что умеют разговаривать только запахами. Лично мне их болтовня нисколько не мешала…

Утром того несчастливого дня я поверил синоптикам, обещавшим, что южный циклон пройдет мимо, и вынес мои туберозы из комнат. Циклон не захотел пройти мимо, а синоптики не успели нарастить мощность купола. За час до полудня с юга, со стороны Мазутных Болот, в прореху хлынула кислотно-парафинова взвесь.

Я работал, когда начался дождь. В моем кабинете сидел клиент с фиолетовой карточкой и тремя запущенными зубами, я уже восстановил ему подгнившие нервы и как раз заращивал последнее, особо каверзное дупло. Клиенту было щекотно, он то и дело дергал языком, а я не мог использовать марлевые тампоны: моя реклама гарантировала бесконтактное лечение. Поэтому все ренессансные пассы я выполнял только правой рукой, сосредоточив биотоки левой на языке.

Новорожденная эмаль затвердевает долго — никак не менее трехсот секунд. Все это время я вынужден был стоять рядом с клиентом, удерживать любопытный язык в четверти дюйма от зуба и беспомощно вглядываться в черные от дождя стекла, зная, что там погибают мои туберозы.

Едва закончив, я выбежал на веранду. Было поздно.

Даже луковицы, только-только начавшие оформляться, были все до единой изъедены дождем.

Вечером я узнал, что респектабельные кварталы Центра не пострадали, а нам, жителям южной окраины, выплатят компенсацию. Как всегда…

Мои туберозы я сжег под окнами дома: представлялось кощунством просто бросить их в утилизатор. Костер догорел… Я разбросал пепел, вернулся в пустой дом и заказал водку. Было за полночь. Дворники успели вымыть все окна и уже шебуршали манипуляторами по крыше, циклон ушел, над куполом сиял полярный день.

Я пил и не мог опьянеть. Было слишком пусто — и внутри, и снаружи. Некого стало любить — и все обессмыслилось. Дом и душа опустели.

Утром я понял, что это был рецидив «звездной лихорадки»: я пережил его в такой вот редкой, но достаточно известной форме, которую психологи называют «инверсией сверхценной идеи». К сожалению, я слишком поздно поставил себе диагноз.

На столе, меж трех пустых бутылок лежала моя девственно белая кредитная карточка, а в почтовой нише я обнаружил путевку от межпланетной туристической фирмы «Диаспора».

Путевка обещала увлекательный вояж по самым экзотическим мирам Вселенной: стратосферные поселения на Венере, подводные парки Европы, ледовые пещеры Ганимеда, террасы Мимаса и города-колодцы Оберона. Ну и, конечно же, непостижимый Русский Марс, с возможным посещением музея Последней Звездной.

Отказ от вояжа означал возвращение лишь трети его стоимости: уже не принадлежавший мне опустевший дом в Норильске я все равно не мог бы выкупить обратно. А съехать надлежало не позднее, чем через месяц после продажи. Зато отправляться в вояж можно было в любую из пятниц текущего года.