Хуан Мирамар - Секретный сотрудник

8. Грузди запоздалые

Когда Кузниц наконец собрался написать об этом происшествии отчет Эджби – написать обязательно надо было, уж больно случившееся с ним в лесу было необычным, да и Эджби просил отчет прислать, компьютер даже для этой цели презентовал, – так вот, когда он наконец приступил к этому занятию, то сразу возникли сложности с переводом из-за груздей. Получалось, что в английском языке слово «груздь» вроде бы отсутствует.

Кузницу казалось, что без точного указания предмета поисков отчет об их экспедиции выглядел бы не только не полным, но и каким-то легкомысленным и завиральным. Почему-то ему казалось, что только точное указание английского названия этого благородного гриба придаст их экспедиции солидность, а отчету – необходимую достоверность разведывательного донесения.

Он позвонил участникам экспедиции Шварцу и Константинову. Сначала Шварцу, но Шварц предложил нарисовать груздь, написать латинскими буквами: «gruzd» и послать с благородной целью просвещения борцов с международным терроризмом, и Кузниц его помощь отверг.

Потом он позвонил Константинову, и Константинов сказал, что на английский эквивалент русского груздя и надеяться нечего: если у «нации просвещенных мореплавателей», заявил он, все собаки называются догами, то что уж тут о грибах говорить, и добавил, что, скорее всего, это следствие французского завоевания, поскольку у французов, как должно быть известно всякому образованному человеку, всякая лошадь называется швалью, а все грибы – шампиньонами.

Тогда Кузниц позвонил Ариелю, и тот посоветовал «не мучаться дурью» и писать «mushrooms»,[61] но при этом добавить привет Абдулу и напомнить ему, что если переводческая работенка какая наклюнется, желательно за границей, так чтоб их не забывал. Пришлось написать просто «грибы», хотя грузди было жалко – ведь все началось именно с них.

– Какие могут быть грибы в ноябре?! – сказал Шварц. – Тем более грузди.

– Как раз грузди и могут, – парировал Константинов.

Впервые после реставрации старого режима карасе собрался у Константиновых, и сначала именно о реставрации и говорили. Новая старая власть взялась за дело круто – были восстановлены все прежние государственные институты: министерства, парламент и прочее, и назначены выборы президента.

Борьба за этот пост развернулась между двумя партиями, которые называли себя «синие» и «оранжевые» по цветам своей партийной символики – «оранжевые» представляли украинских националистов, а «синие» – ворье умеренных взглядов, разбогатевшее в период дикого капитализма. Карасе был против тех и других.

– Чума на оба ваших дома, – процитировал Шекспира Дорошенко.

– Шекспир, – догадался Ефим.

– Йорк и Ланкастер, – уверенно расшифровал Шварц, – дом герцогов Йоркских и Ланкастеров, – и с вызовом посмотрел на Константинова, хотя цитату подарил компании Дорошенко.

– Ромео и Джульетта, – выдержав приличествующую паузу, сообщил Константинов, – дома Монтекки и Капулетти.

Сказано было это так, что даже Шварц сразу признал свое поражение и молча налил себе водки. Сразу же послышались обиженные голоса дам, которых, видите ли, не обслужили – сами пьют, а они сидят с пустыми рюмками. Константинов, который к роли хозяина относился серьезно и был всегда услужлив и предупредителен, стал поспешно и с извинениями наливать дамам вино, но вино в бутылке закончилось и он отправился на кухню открывать новую бутылку.

Кузниц пошел с ним, и тут Константинов впервые предложил поехать в лес по грузди, для которых, сказал он, сейчас самая пора, да и на день выборов лучше уехать, чтобы не видеть всю эту комедию, не видеть и не участвовать. Кузниц подхватил идею с энтузиазмом, опасался только, что Инга будет возражать после его эскапады с Ариелем «в первый день восстановленной демократии», как писали теперь в газетах.

Было немного странно, что экстравагантная эта идея принадлежала не Шварцу, а Константинову, который к такого рода затеям обычно относился скептически.

«Но тем лучше, Константинов зря предлагать не будет, – думал Кузниц, возвращаясь с Константиновым к гостям, – может быть, и действительно грибы соберем, а не соберем, так все равно лучше, чем сидеть в городе».

Обслужив всех дам, а заодно и джентльменов, Константинов сообщил о своем предложении всей компании. Тогда Шварц и сказал:

– Какие могут быть грибы в ноябре? Тем более грузди.

– Как раз грузди и могут, – парировал Константинов и рассказал о своем детстве на краю леса и обильном урожае именно груздей и именно в ноябре.

Детство Константинова было карассу хорошо известно, более того, почти все они были товарищами его детства и знали, что прошло оно в рабочем районе города, рядом с товарной станцией, где лес был представлен тремя чахлыми соснами возле школы. Но авторитет Константинова был столь высок, что рассказ выслушали внимательно и почти все выразили желание присоединиться к грибной экспедиции, но не все могли это желание осуществить.

Выяснилось в конце концов, что поехать по грузди, кроме Константинова, могут только Кузниц и Шварц – у остальных были дела, а Ефим непременно хотел остаться в городе, посмотреть, чем закончатся выборы. Инга немного поворчала – не хотела отпускать Кузница одного, но потом смилостивилась и отпустила. С ним она поехать не могла никак – после реставрации в город понаехали на выборы разные иностранные делегации и Инга работала с одной из них.

Предлагали поработать и Кузницу. Хосе звонил и Ариель, но Кузниц такой переводческой работой, когда надо с делегацией ходить, брезговал и любил работать только синхронистом, когда сидишь себе в кабине и общение с иностранцами сведено к минимуму; вообще говоря, представлял он собой некий переводческий парадокс: переводить любил, а иностранцев, мягко говоря, нет.

Выехали на следующий день рано: в семь часов собрались на пригородном вокзале, а в четверть восьмого уже сидели в пустой электричке, которая через час с небольшим должна была привезти их на станцию, где прямо у перрона начинался большой лес и где, как утверждал Константинов, предмет их экспедиции – грузди – должны расти в изобилии.

На вокзал Кузниц добирался сложно – двумя автобусами, так как метро еще не пустили, и удивлялся по дороге медленным темпам реставрации, как еще совсем недавно дивился быстрому разрушению «цивилизации потребления». За исключением расклеенных и расставленных повсюду предвыборных плакатов с портретами одинаково несимпатичных кандидатов, которые изо всех сил и безуспешно старались быть симпатичными, после реставрации почти ничего не изменилось – все так же ржавели на обочинах иномарки, в магазинах и кафе окна по-прежнему были забиты досками и кое-где в утреннем полумраке у дверей некоторых магазинов стояли очереди, ожидая, что «выбросят» какие-нибудь товары.