(Алексрома) Ромаданов - Звезды над нами

- Здравствуй, Оля, - нарушил он, наконец, тишину.

- Что ты здесь делаешь? - покраснела в ответ Оля-Аня.

- Мне нужно переговорить с твоим товарищем, - сказал он, едва взглянув на меня.

- Да, конечно, Владимир... не знаю вашего отчества, = пробормотал я.

- Константинович, - любезно подсказал он. - Давайте выйдем на улицу.

Я дернулся к двери, и только тут заметил, что стою в одних трусах... Какой идиотизм! Пробурчав под нос извинение, я наскоро оделся, и мы вышли на двор. За ночь заметно потеплело, снег подтаял, и в воздухе висела едкая весенняя сырость, норовящая пробраться под кожу.

- Послушайте, Сергей, - неспеша начал Ольгин отец. - Вы уже довольно давно знакомы с моей дочерью, но это наш первый разговор... Мы и виделись-то только мельком, но я подозреваю в вас интеллигентного человека, и, хотя у вас нет своих детей, надеюсь, что вы меня поймете. Думаю, для вас не будет откровением, если я скажу, что с самого начала был против того, чтобы Оля встречалась с вами, и вы сами понимаете, почему...

- Да, я понимаю, - согласился я, отмечая про себя складность его речи, которой я от него совсем не ожидал, воспринимая его раньше как немого.

- Я был против, но... никогда не запрещал ей встречаться с вами, потому что запрет мог только все ухудшить в случае с таким избалованным ребенком. Да-да, не смейтесь, она ведь совсем еще девчонка!

- Я и не думаю смеяться, - ответил я серьезно.

- У нее ветер в голове еще гуляет, и она сама не знает, чего хочет. В общем, я надеялся, что она переболеет вами... Как и всякий порядочный отец, я хочу, чтобы она получила высшее образование, создала семью, нарожала детишек... Я хочу внуков, черт побери!

- Что же вы конкретно от меня хотите? - спросил я, раздражаясь его правильными речами.

- Я хочу, чтобы вы оставили мою дочь в покое, - медленно проговорил он, очевидно, чтобы до меня как можно лучше дошло. = До недавнего времени я закрывал глаза на ваши встречи, безропотно принимая эти ваши жалкие билетики... Извините, я горячусь, но... накипело! Да, я терпел, но всякому терпению есть предел, и когда вы диким образом похитили мою дочь и завезли ее в лес...

- А как вы узнали, что мы в лесу? - перебил я его, также теряя терпение.

- Ну не поведете же вы Оленьку к себе домой! - почти развеселился оскорбленный папаша. -Ваши друзья, очевидно, уже солидные люди, им не до вас, поэтому я стал перво-наперво проверять по олиным подругам...

- В милицию заявляли?

- Пока нет, - ответил он, напирая на "пока".

- Вы хотите, чтобы Ольга вернулась домой, - резюмировал я.

- Да, - коротко кивнул он.

- А вы уверены, что она меня послушает?

- Вас она послушает.

Я на минуту задумался... Для начала я решил сообразить, что же меня так раздражает в ольгином отце, и, покопавшись в своих мозговых извилинах и нервных узлах, пришел к выводу, что раздражает меня в нем несовместимость формы и содержания его речей: по форме они, вроде, интеллигентские, а по содержанию = вполне мещанские. Но не это меня, главным образом, занимало, а то, что в его словах просматривалось зерно истины... Правда, зерно это я видел совсем под другим углом, под углом своей призванности. "Я призван нести добро и счастье в мир, - так размышлял я, - но это неизбежно вызовет противодействие, вольное или невольное, со стороны людей, ведь многие еще не готовы стать по-настоящему счастливыми, потому что довольствуются всевозможными суррогатами счастья: деньгами, почестями, славой, властью... Итак, неминуемо противодействие, неприятие, сопротивление, возможно даже, гонения, но я готов взойти на Голгофу, потому что знаю, на что и зачем иду. Но как быть с Олей-Аней? Я готов принести свою жизнь в жертву счастливому будущему, но будет ли оправдана подобная жертва с ее стороны? К тому же она по сути своей простая земная женщина со всеми присущими ей слабостями, и имею ли я право, моральное право, подвергать ее жесточайшим испытаниям, которые ждут меня самого?"

- Хорошо, я поговорю с ней, - твердо сказал я.

- Вот и славненько! - откровенно обрадовался Владимир Константинович.

Я вернулся в дом, а он остался дожидаться на дворе, сосредоточенно ковыряя рантом лыжного ботинка льдистую корку на сугробе возле крыльца. В комнате было тихо, только ходики сухо разбивали время на секунды и еле слышно гудело пламя в печи. Аня-Оля и Альбинка неподвижно сидели на сундуке, как в зале ожидания, в одинаковых позах - заложив руки между колен.

- Ну что? - спросила Аня-Оля с кислым любопытством.

- Тебе нужно вернуться домой, - сказал я, стараясь не отводить в сторону взгляд.

- Ты хочешь этого? - еще больше посерьезнела она, вставая и подходя ко мне вплотную.

- Да, - ответил я сдавленным голосом. - Так будет лучше. Для тебя же.

Она молча покраснела, а потом вдруг резко побелела и процедила сквозь зубы:

- Ненавижу тебя, ничтожество!

Схватив в охапку лыжи, она выбежала из дома, и мы с Альбиной остались одни. Вдвоем нам сразу стало как-то одиноко и неуютно.

- Что же нам теперь делать? - спросила Альбина вслух, но как бы про себя.

- Для начала позавтракаем, - ответил я, не глядя на нее.

Обрадовавшись подсказанному занятию, Альбина шустро заварила чай и выставила на стол хрустальную вазочку с горкой карамелевых конфет вперемешку с сушками.

- Как действительно пошел сдаваться?

- Кто его знает, - она опустила в чай половинку сушки, - он ведь дурной: то ножиком пописать грозится, а то на краденые иконы молится... А ты поживешь еще у меня? - она посмотрела на меня поверх кружки, немного кося.

- Мне нужно уехать из этих мест, - сказал я, чтобы только она отстала.

- Правда?

Я немного поразмыслил и решил, что мне на самом деле стоит уехать куда-нибудь подальше, чтобы немного прийти в себя, спокойно обдумать все происшедшее и наметить план дальнейших действий - пора ведь и к настоящему делу приступать!

- У тебя не найдется взаймы полсотни? - спросил я помрачневшую Альбинку.

- Только сторублевки... Но ты бери, мне не жалко, - она достала откуда-то из-под матраса три радужно-дерьмового цвета бумажки.

- Мне одной хватит. Спасибо. При первой же возможности верну.

Я обнял на прощание Альбинку и, встав на проложенную ночью лыжню, отправился обратно в город. В лесу было пасмурно и сыро, и, должно быть от этого, в голове стоял туман. Первый день "новейшей эры" явно не выдался... На полпути к Углову я вдруг со всей для себя очевидностью почувствовал, что я в лесу не один, что где-то рядом согревает продрогшие сквозь кору деревья своими теплыми биотоками еще одно человеческое существо. Оглянувшись, я увидел мелькающую меж рыжих сосновых стволов голубую альбинину куртку. Она быстро подъехала и молча остановилась, тяжело опираясь на лыжные палки. Я развернулся, и мы еще с минуту постояли в тишине, обмениваясь взглядами, наши лыжи - нос к носу. Наконец, я ей грустно улыбнулся уголками глаз, а она тихонько вздохнула в ответ, как бы соглашаясь остаться друзьями.