Джефф Райман - Детский сад

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ после спектакля Милена решила возвратиться в постановку «Бесплодных усилий любви».

В одном из справочных бюро ей сообщили, что режиссер их труппы умер. В одночасье. Тридцать пять — жизненный лимит исчерпан. Актерский состав был в трауре. Они подали запрос о снятии пьесы с репертуара; ни с кем другим труппе работать не хотелось. Действительно, им было просто невмоготу идти против себя, вспять. Не было сил опять талдычить заигранного до дыр Шекспира.

Прямо как в последнем акте их пьесы.

Меркад:

Я удручен, что должен сообщитьВам горестную весть. Король, отец Ваш…

Принцесса:

Он умер? Боже!

Меркад:

Да, вы угадали.

Был человек, и нет его.

«Что-то здесь устроено не так, — размышляла Милена. — Мы не можем, не должны вот так умирать». Она думала о режиссере (про себя она звала его Гарри). Вспоминались его лихорадочно блестевшие глаза. Ты знал, Гарри, что тебе недолго осталось. Это был твой последний рывок. Позади целая жизнь — беспросветно унылые, нудные повторы уже сыгранных спектаклей, наводящие кромешную скуку и на тебя и на зрителя. Это сломило тебя, Гарри, пригнуло к земле. И вдруг, под самый занавес, ты освободился от пут. Если мне когда-нибудь доведется поставить пьесу, то я обещаю, Гарри: я буду делать ее так, как делал бы ты.

И они меня не сломят.

Потому вместо того, чтобы отправиться в свою продуваемую сквозняками комнату, Милена отправилась туда — вверх по лестнице, на последний этаж Зверинца.

Из безмолвия в безмолвие.

Она решила попасть на аудиенцию к Министру, пусть даже преждевременно.

— Ах да, мисс Шибуш, — сказал с улыбкой гладкий молодой человек, — я сейчас доложу, — и скрылся за массивными дверями.

Милена села на стул. Напротив нее, вдоль стены, сидел целый ряд Почтальонов; все как один смотрели перед собой с блаженным спокойствием. Голова к голове: ни дать ни взять — фигурки Будды в буддийском храме. Сознание у них было полностью забито текущей корреспонденцией Зверинца. «А есть ли хоть что-нибудь под этими сообщениями?» — подумала Милена.

Сидя, закинув ногу на ногу, она нервно подрагивала ступней. Хэзер подходила к концу первого тома — единственного, который Карл Маркс завершил самостоятельно. Сейчас она пробивалась через окончание тома, зачитывая сноски и приложения, твердя цитаты на языке оригинала. Плюс к этому повторно зачитывала предисловия ко всем прочим изданиям. День, когда закончится чтение, должен быть не иначе как днем ее кончины.

«Я готов с уважением воспринимать научный критицизм».

«Я не знаю тебя, Хэзер, — говорила мысленно Милена. — Я знаю лишь вирус. Быть может, ты любила; быть может, иногда ты была счастливой».

«Что касается предрассудков, коими столь славится общественное мнение, на уступки которому я никогда не шел…»

Ты была неотступна в своей приверженности, неодолима. Ты беззаветно отдала всю свою жизнь. Твои устремления, значат ли они что-нибудь?

«…Я продолжаю руководствоваться изречением великого флорентийца: Sequi il tuo corso, e lascia dir le genti [8]».

Маркс, цитирующий Данте. Хэзер продолжала нудить очередное предисловие.

По мере того как длилось чтение, Милена подумала о Ролфе, о живительном потоке музыки в ней, о бумаге от Вампиров и о том, что она сейчас скажет Министру; ничего толкового в голову не приходило.

— Я устала, — произнесла она вслух.

«Маркс не успел получить удовольствия от подготовки данного третьего издания к печати».

Гладкий молодой человек появился из дверей, попросил войти одного из почтальонов, и обратился к Милене:

— Еще буквально несколько минут, мисс Шибуш. Не желаете ли чего-нибудь выпить? Может, вам что-нибудь поднести?

«О, да я здесь в почете», — отметила Милена, впрочем, без особого энтузиазма. Молодой человек пробовал занять ее разговором: быть в курсе происходящего входило в его служебные обязанности. Прилизанные назад волосы и чопорного вида пиджак (черный с оранжевым) Милену тихо раздражали. Раздражали и кругленькие очки, этот излюбленный аксессуар Вампиров. Глаза за выпуклыми стеклами казались неестественно большими, как у рыбы-телескопа.

На вопросы Милена отвечала односложно: «да» или «нет», время от времени «ну» (вампирский вариант, нечто среднее между «возможно» или «вроде как»). Да, она актриса. Да, музыка действительно очень хорошая. Были ли они с композитором друзьями? «Ну».

Дверь приоткрылась, и Министр самолично пригласил Милену пройти в кабинет. Та не спеша вошла.

«Этот могучий мыслитель…»

Министр здесь не только работал, но и спал. Кровать находилась за ширмой, расписанной зелеными полосками-штрихами, имитирующими тростник у реки. Стены покрывала драпировка, также изображающая тростник, с большим черным наброском цапли. Одну из стен украшал портрет Маркса. Милена украдкой посмотрела на его волоокие глаза (должно быть, карие). Висел также портрет Мао в молодые годы, а еще портрет Чао Ли Суня, героя Второй Революции.

Брюки и рубашка Министра были цвета хаки. Вполне симпатичный мужчина средних лет, китайского происхождения — опрятно зачесанные смоляные волосы, аккуратная улыбка, аккуратные усики. Милене он понравился. Было в нем что-то непосредственное, располагающее. Компетентность в нем сочеталась со взвешенной открытостью — продукт партийной выучки; интересно, это тоже от вирусов?

— Вы не возражаете, если при нас будет находиться мой Почтальон? — вежливо осведомился Министр. — Я предпочитаю вести четкое стенографирование своих аудиенций.

Почтальон был женщиной. Она сидела на крохотном стульчике, тесно сдвинув колени. Голова повязана косынкой.

— Конечно нет, — отозвалась Милена.

Жестом, указывающим на просторное кресло с обивкой, Министр предложил ей сесть.

«…ушел из жизни 14 марта 1883 года…»

Опустившись в кресло, Милена почувствовала, как ее словно мягко облекло что-то, разом погрузившее кабинет в созерцательную тишину.

Как будто избавившись вдруг от какой-то мешающей пробки в ушах, мозг выжидательно затих. Хэзер куда-то подевалась; Милена больше не чувствовала ее неотвязного присутствия, и ощутила неимоверное облегчение. Вокруг царила тишина, как в озере на большой глубине.

Панорама за обширным окном была подернута дымчатой синевой: исход лета, наступление осени, нагромождение старых зданий. Откуда-то снизу до слуха доносились приглушенные расстоянием голоса, цокот копыт; жизнь словно катилась волна за волной, не сознавая того, что происходит за массивной рамой этого окна на верхнем этаже Зверинца. Окно было завешено бамбуковыми жалюзи.